Литература (с ответами). Всероссийская олимпиада школьников в Москве (2020-2009 год)

на горизонте. Свет заката еще брезжил на ее крестом простертых крыльях. А темнеющее

поле все курилось и курчавилось, бежало быстрой дымящейся зыбью поземки.

- Ну-ка вот тебе полтинничек, - слегка задохнувшись, сказал студент, когда на

скрип его шагов нищий обернулся и остановился. - Да скажи, как поминать тебя, -

прибавил он шутливо.

Нищий усмехнулся.

- А мне теперь ничего, полегчало, - ответил он бодро, хотя лицо его посинело и

сморщилось, а на глазах от ветра выступили слезы.

Сняв большую варежку, он неловко взял ледяными пальцами монету и задумчиво

посмотрел на нее. Студент ждал великой радости, но поблагодарил нищий довольно

спокойно:

- Вот за это спасибо... А поминать меня, Бог даст, не придется... Дойду.

- Серьезно, как звать-то тебя и что ты за чудак такой? - спросил студент.

- Звать-то? Звали Лукой... А уж чем чуден я - не знаю.

- Да ведь замерзнешь!

- И замерзнешь, не откажешься. Смерть, брат, она как солнце, глазами на нее не

глянешь. А найдет - везде. Да и помирать-то не десять раз, а всего один.

- В рай, значит, спешишь попасть? - сказал студент, трогая ухо и поворачиваясь от

ветра.

- Зачем в рай? Это еще дело темное - не то есть он, рай-то, не то нет. А мне и тут не

плохо.

Ветер все сильнее дул в спину, в голову, леденил затылок, делал легкими ноги.

Студент с удивлением взглянул в лицо нищего:

- Это тебе-то не плохо?

Нищий гоже взглянул ему в глаза.

- А что ж мне? - спросил он. - Беден только бес, на нем креста нет. А я живу себе.

- Живешь, как птицы небесные?

- А что ж птицы небесные? Птицы-звери всякие, они, брат, о раях не думают,

замерзнуть не боятся.

- А ты что? Философ? Атеист?

- Не понимаю я этих слов.

- Знаю, что не понимаешь. Я хотел спросить: в Бога-то ты веришь?

Нищий подумал.

- В Бога нет того создания, чтоб не верило, - твердо сказал он.

Студент взглянул на него с еще большим удивлением. Но стоять было так холодно,

что он поколебался, поколебался и решительно выговорил:

- Ну с Богом!

- Стало быть, прощайте, - отозвался нищий и тряхнул своей круглой шапкой. -

Спаси Христос...

И, подумав, надел варежку и повернулся. Маленький, сгорбленный, с высоким

костылем, он скоро стал еще меньше, по пояс утонул в сумерках и волнистой снежной

зыби, густо бежавшей на него от мельницы...

Вечером студент долго ходил из угла в угол по залу. Прислуга спала. На столе

горела лампа, в углу, перед иконой - лампадка: когда барыни не было дома, нянька всегда

зажигала ее,

- чтобы Бог дал благополучную дорогу. И теперь студент с тревогой

посматривал на часы, - был уже девятый, а матери все не было.

- Дикарь! - говорил он иногда вслух, вспоминая нищего.

Ночью он спал мало. С вечера читал Юнга и часов в десять, в валенках и башлыке,

вышел взглянуть на восход Близнецов. И на пороге сеней оторопел: показалось, что свету

Божьего не видно, - так гулко шумел сад от морозной бури, так бешено несла поземка. Но

сад четко чернел над ее непрерывно несущимися вихрями, и звезды огнем горели на

черном чистом небе. Утопая в снегу, нагибая голову от жгучей, захватывающей дух пыли,

студент одолел гудящую аллею и глянул в поле: темь, смутно волнующееся белесое море

- и над ним, как два страшных, то исчезающих, то появляющихся алмазно-голубых глаза,

две яркие, широко расставленные звезды...

Второй раз студент добрался до садового вала в двенадцатом часу. Стало еще

морознее и страшнее. Все спит мертвым сном, нигде ни огонька, сад ревет властно и дико.

Небо еще чище, чернее, звезды еще пламеннее. А над белым морем метели - два других,

еще шире раскинутых, кровавых глаза: Арктур и Марс. Остро блещут зерна Волопаса,

веером рассыпанные на горизонте за мельницей. Близнецы, сдвинувшись, горят почти над

головой...

"Замерзнет, черт!" - с сердцем подумал студент про нищего.

И всю ночь тревожно и однообразно стучали в темный дом, заносимый снегом,

плохо прикрытые ставни. До костей промерзнув на ветру, студент заснул крепко, но

потом стал сквозь сон томиться этим стуком. Он очнулся, зажег свечу, оделся... Ставни

уже не стучали. И, выйдя на крыльцо, он услыхал отдаленную сонно-певучую перекличку

петухов и замер от восхищения. Свежо и остро пахло тем особенным воздухом, что

бывает после вьюги с севера. Тихая, звонкая ночь, вся золотистая от полумесяца, низко

стоявшего над горой, за долиной, мешалась с тонким светом зари, чуть алевшей на

востоке. Треугольником дрожащего расплавленного золота висела там Венера. Марс и

Арктур искрились высоко на западе. И все звезды, мелкие и крупные, так отделялись от

бездонного неба, так были ярки и чисты, что золотые и хрустальные нити текли от них

чуть не до самых снегов, отражавших их блеск. Горели огни по избам на селе, петухи как

бы убаюкивали нежно-усталый, склоняющийся полумесяц. И с звонким скрипом, с визгом

въезжала в ворота знакомая тройка - вся серо-курчавая от инея, с белыми пушистыми

ресницами...

Когда студент подбежал к саням, мать и кучер в один голос крикнули ему, что на

знаменской дороге лежит в снегу мертвое тело.

1909

Задания заключительного этапа 16 Всероссийской олимпиады

школьников по литературе

9 класс

2 тур

Сопоставительный анализ стихотворений

Е.А. Баратынский

* * *

Приманкой ласковых речей

Вам не лишить меня рассудка!

Конечно, многих вы милей,

Но вас любить - плохая шутка!

Вам не нужна любовь моя,

Не слишком заняты вы мною,

Не нежность - прихоть вашу я

Признаньем страстным успокою.

Вам дорог я, твердите вы,

Но лишний пленник вам дороже.

Вам очень мил я, но, увы!

Вам и другие милы тоже.

С толпой соперников моих

Я состязаться не дерзаю

И превосходной силе их

Без битвы поле уступаю.

Январь - февраль 1821

М.Ю. Лермонтов

К Н. И ‹вановой›

Я недостоин, может быть,

Твоей любви: не мне судить;

Но ты обманом наградила

Мои надежды и мечты,

И я всегда скажу, что ты

Несправедливо поступила.

Ты не коварна, как змея,

Лишь часто новым впечатленьям

Душа вверяется твоя.

Она увлечена мгновеньем;

Ей милы многие, вполне

Еще никто, но это мне

Служить не может утешеньем.

В те дни, когда, любим тобой,

Я мог доволен быть судьбой,

Прощальный поцелуй однажды

Я со рвал с нежных уст твоих,—

Но в зной, среди степей сухих,

Не утоляет капля жажды.

Дай Бог, чтоб ты нашла опять,

Что не боялась потерять;

Но... женщина забыть не может

Того, кто так любил, как я,

И в час блаженнейший тебя

Воспоминание встревожит!

Тебя раскаянье кольнет,

Когда с насмешкой проклянет

Ничтожный мир мое названье!

И побоишься защитить,

Чтобы в преступном состраданье

Вновь обвиняемой не быть!

1831

В.Г. Бенедиктов

Ревность

Есть чувство адское: оно вскипит в крови

И, вызвав демонов, вселит их в рай любви,

Лобзанья отравит, оледенит обьятья,

Вздох неги превратит в хрипящий вопль проклятья,

Отнимет все - и свет, и слезы у очей,

В прельстительных власах укажет свитых змей,

В улыбке алых уст - гиены осклабленье

И в легком шепоте - ехиднино шипенье.

Смотрите - вот она! - Усмешка по устам

Ползет, как светлый червь по розовым листам.

Она - с другим - нежна! Увлажены ресницы;

И взоры чуждые сверкают, как зарницы,

По шее мраморной! Как молнии, скользят

По персям трепетным, впиваются, язвят,

По складкам бархата медлительно струятся

И в искры адские у ног ее дробятся,

То брызжут ей в лицо, то лижут милый след.

Вот - руку подала!.. Изменницы браслет

Не стиснул ей руки... Уж вот ее мизинца

Коснулся этот лев из модного зверинца

С косматой гривою! - Зачем на ней надет

Сей ненавистный мне лазурный неба цвет?

Условья нет ли здесь? В вас тайных знаков нет ли,

Извинченных кудрей предательные петли?

Вы, пряди черных кос, задернутые мглой!

Вы, верви адские, облитые смолой,

Щипцами демонов закрученные свитки!

Снаряды колдовства, орудья вечной пытки!

1845

Задания заключительного этапа 16 Всероссийской олимпиады

школьников по литературе

9 класс

3 тур

1. Определите, в каких произведениях русской литературы XIX века звучат

приведенные ниже песни. Необходимо назвать произведение и его автора.

А). Девицы, красавицы,

Душеньки, подруженьки,

Разыграйтесь девицы,

Разгуляйтесь, милые!

Затяните песенку,

Песенку заветную,

Заманите молодца

К хороводу нашему,

Как заманим молодца,

Как завидим издали,

Разбежимтесь, милые,

Закидаем вишеньем,

Вишеньем, малиною,

Красною смородиной.

Не ходи подслушивать

Песенки заветные,

Не ходи подсматривать

Игры наши девичьи.

Б). Бiжить возок кривавенький;

У тiм возку козак лежить,

Пострiляний, порубаний.

В правiй ручцi дротик держить,

З того дроту крiвця бежить;

Бiжить река кривавая.

Над рiчкою явор стоiть,

Над явором ворон кряче.

За козаком мати плаче.

Не плачь, мати, не журися!

Бо вже твiй сын оженився,

Та взяв женку паняночку,

В чистом полi земляночку,

I без дверець, без оконець.

Та вже пiснi вийшов конець.

Танцiвала рыба з раком...

А хто мене не полюбить, трясця его матерь!

В). Не шуми, мати зеленая дубровушка,

Не мешай мне доброму молодцу думу думати.

Что заутра мне доброму молодцу в допрос идти

Перед грозного судью, самого царя.

Еще станет государь-царь меня спрашивать:

Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын,

Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал,

Еще много ли с тобой было товарищей?

Я скажу тебе, надежа православный царь,

Всее правду скажу тебе, всю истину,

Что товарищей у меня было четверо:

Еще первый мой товарищ темная ночь,

А второй мой товарищ булатный нож,

А как третий-то товарищ, то мой добрый конь,

А четвертый мой товарищ, то тугой лук,

Что рассыльщики мои, то калены стрелы.

Что возговорит надежа православный царь:

Исполать тебе, детинушка крестьянский сын,

Что умел ты воровать, умел ответ держать!

Я за то тебя, детинушка, пожалую

Середи поля хоромами высокими,

Что двумя ли столбами с перекладиной.

Г). В реке бежит гремучий вал;

В горах безмолвие ночное;

Казак усталый задремал,

Склонясь на копие стальное.

Не спи, казак: во тьме ночной

Чеченец ходит за рекой.

Казак плывет на челноке,

Влача по дну речному сети.

Казак, утонешь ты в реке,

Как тонут маленькие дети,

Купаясь жаркою порой:

Чеченец ходит за рекой.

На берегу заветных вод

Цветут богатые станицы;

Веселый пляшет хоровод.

Бегите, русские певицы,

Спешите, красные, домой:

Чеченец ходит за рекой.

Д). Много красавиц в аулах у нас,

Звезды сияют во мраке их глаз.

Сладко любить их, завидная доля;

Но веселей молодецкая воля.

Золото купит четыре жены,

Конь же лихой не имеет цены:

Он и от вихря в степи не отстанет,

Он не изменит, он не обманет.

2. Соотнесите произведения фольклора и древнерусской литературы с именами

композиторов, создавших оперы на материале данных произведений.

Слово о полку Игореве

Н.А. Римский-Корсаков

Садко

А.Т. Гречанинов

Сказание о невидимом граде Китеже

А.П. Бородин

Добрыня Никитич

Н.А. Римский-Корсаков

Повесть о Фроле Скобееве

Т.Н. Хренников

3. Дайте историко-культурный комментарий к стихотворению А.С. Шишкова.

А.С. Шишков

Стихи для начертания на гробнице Суворова

Остановись, прохожий!

Здесь человек лежит на смертных не похожий:

На крылосе в глуши с дьячком он басом пел

И славою, как Петр иль Александр, гремел.

Ушатом на себя холодную лил воду

И пламень храбрости вливал в сердца народу.

Не в латах, на конях, как греческий герой,

Не со щитом златым, украшенным всех паче,

С нагайкою в руках и на козацкой кляче

В едино лето взял полдюжины он Трой.

Не в броню облечен, не на холму высоком —

Он брань кровавую спокойным мерил оком

В рубахе, в шишаке, пред войсками верхом,

Как молния сверкал и поражал как гром.

С полками там ходил, где чуть летают птицы.

Жил в хижинах простых, и покорял столицы.

Вставал по петухам, сражался на штыках;

Чужой народ его носил на головах.

Одною пищею с солдатами питался.

Цари к нему в родство, не он к ним причитался.

Был двух империй вождь; Европу удивлял;

Сажал царей на трон, и на соломе спал.

<1805>

4. Напишите статью в филологический научный журнал на тему: «Аллегория в

творчестве И.А. Крылова».

5. Предложите свой вариант ответа на письмо А.С. Пушкина.

А.С. Пушкин - П.А. Вяземскому

Вторая половина ноября 1825 г. Из Михайловского в Москву

(фрагмент)

«…Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? черт с ними! слава Богу, что

потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В

хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая

своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы

торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением… Мы знаем Байрона

довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе

посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает

исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого,

слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы,

он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе. —

Писать свои Mémoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь,

как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним

— невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью

Задания заключительного этапа 16 Всероссийской олимпиады

школьников по литературе

10 класс

1 тур

Комплексный анализ художественного текста

А.К. Толстой

Артемий Семенович Бервенковский

Я вспомнил, как двадцать лет тому назад, когда я спешил по большой дороге

в Кириллов, передняя ось моей брички переломилась, и я принужден был

остановиться. Оглядываясь во все стороны, в надежде найти какое-нибудь

пристанище, увидел я верстах в двух от дороги какое-то странное здание, похожее

на ветряную мельницу, но необыкновенно сложного механизма. Я направил к нему

шаги и вскоре очутился перед красивым господским домом со многими флигелями

и пространным садом; тут же показалось мне скрытое доселе высоким холмом

красивое село. Странное здание непонятной архитектуры находилось на самом

холме, в близком расстоянии от дома. Старый дворецкий, стоявший у входа, сказал

мне, что имение это принадлежит Артемию Семеновичу Бервенковскому. Просьба

моя - послать людей для починки брички - тотчас была исполнена; но когда я

спросил: нет ли в селе постоялого дома, где бы мне остановиться, дворецкий

всплеснул руками.

- Батюшки! - вскричал он, - да господский-то дом на что? Да Артемий

Семенович меня изволит прогнать вподзатыльцы, если я вас теперь отсюда

выпущу. Нет, сударь, извините, а уж вы у нас должны денька два погостить.

- Как, - спросил я, удивленный таким радушным приемом, - да ты меня,

верно, за кого-нибудь другого принимаешь?

- Как за другого?

- сказал старик, и морщины его лица несколько

сгладились под добродушной улыбкой. - Да за кого ж другого мне вас принимать,

сударь: ведь вы, верно, проезжий?

- Именно проезжий.

- Так уж не прогневайтесь, а у нас такой обычай: извольте недельку здесь

прожить, а потом, пожалуй, ступайте себе с Богом!

Я попросил, чтоб обо мне доложили хозяину.

- Вот-та! - сказал дворецкий, - что ж тут докладывать! Ступайте себе в

гостиную; только теперь Артемий Семенович изволят гулять нагишом, так не

угодно ли отдохнуть на диване или чего-нибудь покушать? Они скоро воротятся.

- Артемий Семенович гуляет нагишом? - спросил я.

- Точно так, - отвечал хладнокровно дворецкий. Я невольно засмеялся; но

дворецкий продолжал, как будто ничего не замечая:

- Теперь четверть шестого. До шести часов Артемий Семенович будет

гулять; от шести до половины седьмого они изволят кричать; а потом, - прибавил

дворецкий с тяжелым вздохом, - они будут заниматься механикой.

- Как? - спросил я с возрастающим любопытством, - Артемий Семенович

кричит всякий день от шести часов до половины седьмого: ровно полчаса?

- Не всегда, сударь; иногда они изволят кричать целый час, но только в

сырую погоду.

- Но разве,

- спросил я, несколько запинаясь,

- Артемий Семенович

немного... того? - Я повертел пальцем над головою.

- Что вы, что вы, батюшка! бойтесь Бога! что вы это говорите... еще этого

нам недоставало!... - И на глазах старика навернулись слезы.

"Чудак же твой барин!" - подумал я.

Мы вошли в гостиную. Дворецкий меня оставил и побежал за чаем, а я

подошел к окну. Оно отворялось в сад. Не прошло пяти минут, как мимо окна

пробежал человек средних лет, которого вся одежда заключалась в парике и в

башмаках; у него, сверх того, были часы на золотой цепочке. Увидев меня, он мне

дружески кивнул головою и сделал рукою успокоительный знак, как будто говоря:

не беспокойтесь, любезный друг, я скоро возвращусь.

Он исчез между деревьями; но через несколько времени явился с

противоположной стороны, прикрывая этот раз наготу свою большим

подсолнечником. Он вторично пробежал мимо окна, кивнул мне головою и

скрылся. Явление это повторялось довольно часто. Наконец Артемий Семенович

остановился, посмотрел на часы и стал кричать самым ужасным голосом. Я думал,

что весь дом сбежится на его крик, и сам не мог утерпеть, чтоб не двинуться

вперед, спеша к нему на помощь; но Артемий Семенович сделал известный уже

мне успокоительный знак рукою и продолжал кричать. Иногда он посматривал на

часы и наконец замолчал, почти выбившись из сил. Кряхтя и запыхаясь, вошел он в

комнату, бросился в мои объятия и крепко прижал меня к сердцу.

- Извините, - сказал он, - извините, почтеннейший, что заставил вас так

долго дожидаться! Не угодно ли вам чаю или не прикажете ли чего другого? Ух,

уморился! Трепетинский! - продолжал он, обращаясь к вошедшему с подносом

дворецкому, - давай скорей чаю! Что ж это ты, братец, голодом моришь дорогого

гостя! Ух, устал! Ух, Боже мой!... Не сердитесь, почтеннейший, дайте дух

перевести!

- Несу, сударь, несу!

- отвечал Трепетинский, ставя на стол поднос с

чайным прибором, - несу, батюшка, несу, несу!

Между тем Артемий Семенович осыпал меня учтивостями и расположился

возле меня на диване. Он был высокого роста, хорошо сложен и глаза имел

быстрые и умные.

- Представьте себе, почтенный друг, - сказал он, скрестив одну ногу на

другую и облокотясь на подушки дивана, - представьте себе, что я этак каждый

день осужден утомляться! Боже мой! что за жизнь, что за жизнь, как подумаешь...

- Но позвольте спросить, - заметил я, - для чего вы...

- Для чего? Для здоровья, почтеннейший, для здоровья! Человеку нужен

моцион, вольный воздух, регулярная жизнь. Сильный крик расширяет легкие, - это

всякий знает, но никто на это не обращает внимания. Когда вы у меня несколько

поживете, мы будем вместе бегать в саду и кричать: вы увидите, как это полезно.

- Покорно благодарю, - сказал я, - но мне никак нельзя остаться у вас долее

завтрашнего дня; я так спешу...

- Пустое, почтеннейший, пустое! Мне еще нужно обо многом с вами

потолковать. Вот, например, что вы скажете об этом?

Тут Артемий Семенович отворил большой шкаф и стал вынимать из него

какие-то запыленные модели, похожие на то необыкновенное здание, которое я

видел на холме возле дома. По мере того как он вынимал эти модели, он ставил их

на стол под ранжир и вскоре совсем его загромоздил.

- Что это такое? - спросил я.

- А как бы вы думали? - сказал Артемий Семенович.

- Мельница?

- Как бы не так!

Тут вошел Трепетинский с какими-то наливками; увидел модели, вздохнул и

печально покачал головою.

- Это, сударь мой, - продолжал с довольным видом Артемий Семенович, -

это, сударь мой, коли вы слыхали, все разные перпетуум мобиле!

Я не мог утерпеть, чтоб не улыбнуться.

- Мне кажется, - сказал я, - что перпетуум мобиле значит вечное движение;

а модели ваши стоят неподвижно.

- Вот то-то и штука,

- отвечал Артемий Семенович, нисколько не

смешавшись, - они стоят неподвижно, потому что я еще не отыскал для них

удобного движителя; но дайте срок, у меня здесь (он ударил себя по лбу), у меня

здесь сидит такая выдумка, о которой вскоре заговорят в Европе! A propos¹, вы

сочинитель?

- Нет, я живописец.

- Живописец! - вскричал радостно Артемий Семенович. - Пойдемте со

мною.

Он схватил меня за руку и потащил в другую половину дома. Она была

убрана прекраснейшими картинами италианской и фламандской школы. Артемий

Семенович начал говорить о живописи, и я был удивлен его здравым суждением и

глубокими познаниями Он говорил с жаром истинного любителя; но заключение

его разговора меня удивило.

- Все это, однако, - сказал он, - дрянь в сравнении с механикой! Я вам

сейчас покажу изобретенную мною водоочистительную машину.

Он схватил меня за руку и опять потащил за собою.

- Посмотрите, - сказал он, подымая крышу машины, - посмотрите, какая в

ней грязная вода. Я нарочно велел влить в нее воды погрязнее. Теперь смотрите,

какая выйдет вода из крана: кристалл, чистый кристалл!

Он повернул кран, но из него выбежала такая же грязная вода, какая была в

машине.

- Это ничего, - сказал Артемий Семенович, - если ее раза два процедить,

она будет совершенный кристалл! Но не хотите ли посмотреть на мой вертел?

Мы пошли в кухню. Какие-то колеса и шестерни сцеплялись вместе и

занимали почти всю комнату. Три человека с большим трудом вертели огромный

цилиндр и приводили в движение железный прут, на котором перед огнем жарился

цыпленок.

- Каково? - сказал хозяин дома, потирая руки.

- Кажется,

- заметил я,

- механизм немного сложен. Этим бедным

поваренкам, должно быть, несколько тяжело!

- Помилуйте! тем лучше, что тяжело. Моцион, почтеннейший, моцион! О! у

меня ничего не забыто, одно истекает из другого. А посмотрите-ка сюда: пока

цыпленок жарится, здесь сбивается масло, а тут рубится зелень. У меня на риге

есть веялка, которая вместе и веялка и орган! Но это еще ничего; пойдемте-ка в

мою спальню. Что, вы думаете, это такое?

- Треугольная шляпа?

- Совсем нет: рукомойник! А это?

- Скрыпка.

- Как бы не так! Это дорожный ящик с бритвами. А это?

¹ Кстати (фр.).

- Пистолет.

- Хорош пистолет! Это чернильница, чернильница, милостивый государь,

чернильница!

Артемий Семенович еще много показывал мне предметов вроде скрыпки и

рукомойника. Когда подали ужин, он наскоро надел парик и шитый кафтан и сел со

мною за стол. Не знаю, вся ли его кухонная посуда была устроена вроде вертела, но

ужин показался мне отличным. Артемий Семенович был очень веселого нрава. Он

много в своей жизни читал; знал несколько иностранных языков, и разговор его,

когда он не касался механики, был как нельзя более занимателен.

Мы расстались уже поздно. Отведенная мне комната была чиста и покойна;

белье на постеле тонко и бело; перина раздувалась очень приманчиво; но,

признаюсь, я лег на нее не без боязни: мне казалось, что при первом

прикосновении она превратится или в воздушный шар, или в какую-нибудь

водоочистительную машину. Опасение мое, однако, было напрасно, и я уже

предавался приятному сну, как меня разбудил вошедший на цыпочках

Трепетинский.

- Извините, сударь, - сказал он, - я пришел просить вас о важном деле!

- Меня?

- Да; о таком важном, - продолжал старик, упав на колени и целуя мою

руку, - о таком важном, что я отдал бы остаток жизни, лишь бы вы, батюшка,

исполнили мою просьбу.

Я смотрел на него с удивлением.

- Вот, извольте видеть, сударь, - продолжал он, - прогневили мы, видно,

Господа Бога! Покойный Семен Артемьевич, - дай Бог ему царство небесное, -

оставил нам именьице порядочное: семьсот душ, батюшка, да капиталу тысяч

триста в ломбарде; кажется, всего довольно! Только уж разорит нас проклятая

механика, вижу, что разорит! Особливо эти распроклятые петумебели, провалиться

бы им сквозь землю, прости меня Господи! Знаю, батюшка, что грешу, а не могу не

ругать этих петумебелей! Не знаю, кто их выдумал! Виданное ли это дело, сударь,

чтоб молодой, богатый барин день и ночь просиживал над этими колесиками? и

какой от них прок? Уж добро бы Артемий Семенович делал машинки для воды или

вертелы, ну, скажут, страсть, - вот и все! А то что за петумебели? к чему они? Да

уж пусть бы они делали одни маленькие, а то изволили видеть, - на горе стоит,

словно мельница ветряная.

- Как, - спросил я, - и это...

- И это петумебель, и в селе есть петумебель, и в хуторе петумебель, и

везде-везде петумебели! Сто тысяч на них убили! сто тысяч, батюшка, легко

сказать! Ах, Боже мой, Боже мой! прогневили мы Господа!...

Старик закрыл лицо руками и горько заплакал.

- Что же ты хочешь, чтоб я сделал?

- Батюшка! - вскричал Трепетинский, - отец родной! сделайте божескую

милость, уговорите Артемия Семеновича, чтоб они бросили свою механику. Не

доведет она нас до добра, ей-Богу, не доведет! Пусть лучше играет он в карты,

прости меня Господи! Пусть заведут псовую охоту или что другое, только не

механику! Артемий Семенович вас полюбили, я по всему вижу; может быть, они

вас послушаются; а коли послушаются, так я вам буду вечный слуга, и Бог

наградит вас на том свете!

Я обещался бедному старику исполнить его просьбу. Он вышел, осыпая

меня благодареньями; но через несколько времени опять воротился.

- Уж если, - сказал он всхлипывая, - вам не удастся уговорить Артемия

Семеновича, чтоб они совсем бросили механику, так пусть, по крайней мере,

обещают вам делать одни только сюрпризы. Мало ли какие можно выдумать?

Намедни они изволили сделать сапоги с флейточками: как наденешь, так и

заиграют; это, по крайней мере, сюрприз.

И старик вышел, утирая глаза кулаками. На другой день, за кофе, я

покусился было уговаривать Артемия Семеновича, но он меня перебил:

- Вы видите этот кофейник? - сказал он. - Я изобрел его в прошлом году и

довольно над ним промучился; зато посмотрите, какой кофе!

К несчастию, кофе никак не хотел протекать, и Артемий Семенович

принужден был велеть подать обыкновенный кофейник. Впрочем, это его

нисколько не смутило.

- Надобно будет, - сказал он, - придумать только третье сито. Я уж знаю,

как это сделать, и тогда вы увидите, что будет за кофейник!

После кофе Артемий Семенович повел меня в село и заставил любоваться на

крыши, построенные таким образом, что они при первом толчке распадались на

части. Это, говорил Артемий Семенович, сделано на случай пожара. Правда, что во

время дождя сквозь крыши эти вода протекает прямо в хаты; но Артемий

Семенович говорил, что это ничего и что свежесть воды весьма полезна для

здоровья.

Таким образом, добрый мой хозяин толковал в свою пользу все неудобства,

сопряженные с его выдумками. От крыш пошли мы смотреть мельницу, и тут-то

изобретательный ум Артемия Семеновича показался во всем своем блеске. Ничто в

его мельнице не походило на обыкновенную: жернова, вместо того чтобы лежать

горизонтально, стояли перпендикулярно; водяное колесо снабжено было каким-то

черпательным снарядом, потому что Артемий Семенович хотел, чтоб оно вместе и

мололо, и проводило воду в какой-то отдаленный хутор, который, впрочем, в воде

не нуждался.

- Видите этот пруд? - сказал Артемий Семенович, - хотите, я в две минуты

его выпущу?

Он дернул за веревку - и действительно, не прошло двух минут, как весь

пруд выбежал через несколько шлюз и явилось тинистое дно, на котором

запрыгали караси и окуни, показывая свои белые брюшки. Этот опыт был изо всех

самый удачный. Артемий Семенович от радости потирал руки. Он предложил мне

также в пять минут разобрать мельницу, но я попросил позволения еще раз

взглянуть на его картины, и мы возвратились домой.

После обеда Артемий Семенович бегал по саду в одном парике и башмаках

и кричал полчаса. Потом мы вместе пили чай и весело провели вечер. Я намекнул

на свой отъезд, но он не хотел о нем и слышать.

На другой день я принужден был осматривать разные перпетуум мобиле,

кроме одного, большого, стоявшего на горе. Его мне Артемий Семенович не

показал, вероятно, чтобы я сам не воспользовался его мыслью прежде, чем она

приведена будет в исполнение.

Следующий день во всем подобен был предшествовавшим. Но лишь только

я заговорил о своей бричке, Артемий Семенович показывал мне какую-нибудь

машину и перебивал мою речь.

Я решился уехать тихонько; но попытки мои отыскать свой экипаж были

тщетны: мне всегда отвечали, что он еще чинится.

Однажды Артемий Семенович объявил мне, что бричка готова и что я могу

ехать.

- Но прежде чем отпущу вас, - прибавил он, - я хочу показать вам свой

лабиринт. Пойдемте со мною.

Мы пришли в сад к круглому месту, где множество дорожек сплетались,

путались и пересекали одна другую. Пространство между дорожками засажено

было кустами; но так как лабиринт только что заводился, то кусты не успели

разрастись и можно было, стоя в средине, видеть конец лабиринта.

- А ну-ка, почтеннейший, попробуйте-ка сюда войти, - сказал мне Артемий

Семенович.

- Но уж я велел закладывать, - отвечал я.

- Ничего, ничего, почтеннейший; сделайте милость, посмотрите мой

лабиринт.

- Да я его и так вижу.

- Ну, уж сделайте милость, войдите!

- Зачем? - сказал я, предчувствуя какую-нибудь измену.

- Ну, я вас прошу!

- Право, не хочется!

- Душенька, миленький, пожалуйста!

Я не захотел огорчить Артемия Семеновича и, собравшись с духом, вошел в

его лабиринт. Артемий Семенович стоял у входа, и только что я добрался до

средины, он захлопал в ладони.

- А ну-ка, почтеннейший,

- сказал он,

- посмотрю я, как вы отсюда

выберетесь!

- Полноте шутить, Артемий Семенович, я, право, спешу; сделайте милость,

покажите мне дорогу!

- Чтоб я показал вам дорогу! Нет, почтеннейший, посидите-ка здесь до

вечера; а завтра, после кофе, поедете. Я теперь поправил свой кофейник: вам

надобно его посмотреть.

- Не хочу я смотреть на ваш кофейник! - сказал я, теряя терпение.- Вот уж

неделя, как вы держите меня здесь Бог знает зачем! Скажите мне, как отсюда

выйти, или я сам найду дорогу!

- А ну-тка, ну-тка!

Тут я, без всякого уважения к замысловатому лабиринту, начал шагать через

кусты поперек дорожек и вскоре очутился на чистом месте, подле Артемия

Семеновича.

При виде решительного моего поступка Артемий Семенович очень

смешался, и сильная досада изобразилась на добродушном лице его.

- Ну уж, почтеннейший, - сказал он, - этого я никак от вас не ожидал,

никак-таки не ожидал! Могу сказать, что вы первый этаким образом выходите из

моего лабиринта! Скажите, после этого к чему же лабиринт? Кажется, я довольно

долго ломал над ним голову; дорожки спутаны, как гордиев узел. Вы бы до завтра

их не распутали...

- Александр Великий разрубил гордиев узел, - отвечал я, направляя шаги к

дому.

- Признаюсь, я никак, никак этого не ожидал, и от кого же? от вас, которого

я полюбил как брата!

Во всю дорогу Артемий Семенович был очень печален. Глядя на него, мне

стало его жалко. Однако выражение его лица делалось все веселее по мере того,

как мы приближались к дому. Глаза его устремлены были на мою бричку, уже

заложенную и стоявшую у крыльца. Меня поразили в ней какие-то странные

прибавления, вроде ящиков, приделанных к колесам. Рассмотрев их внимательно и

не понимая, что они значат, я обратился с вопросом к кучеру.

Артемий Семенович взялся за него отвечать.

- Это вам сюрприз, почтеннейший! - сказал он с довольным видом. - Доселе

вы ездили в вашей бричке без всякой пользы; теперь у вас с одной стороны

кофейная мельница, с другой

- орган, и оба приводятся в движение

круговращением оси. Примите эти две машины в знак моего уважения и в

доказательство, что я забываю вашу обиду.

Отговариваться было не время. Я радовался, что получил свободу,

поблагодарил Артемия Семеновича и после многих объятий и гигиенических

советов сел в свою бричку. Кофе в мельнице уже был насыпан, лошади тронулись с

места, и орган заиграл:

Гром победы, раздавайся;

Веселися, храбрый росс!

При проезде через село мужики почтительно снимали передо мной шапки,

мальчишки бежали за мною, и я с триумфом выехал из поместья Артемия

Семеновича. Не нужно прибавлять, что в тот же день кофейная мельница

сломалась, а орган перестал играть "Гром победы, раздавайся"; ось, к которой они

были приделаны, покривилась, - и я принужден был остановиться в одной деревне

для ее починки.

<1845>

Задания заключительного этапа 16 Всероссийской олимпиады

школьников по литературе

10 класс

2 тур

Сопоставительный анализ стихотворений

А.Н. Майков

Нива

По ниве прохожу я узкою межой,

Поросшей кашкою и цепкой лебедой.

Куда ни оглянусь - повсюду рожь густая!

Иду - с трудом ее руками разбирая.

Мелькают и жужжат колосья предо мной,

И колют мне лицо... Иду я, наклоняясь,

Как будто бы от пчел тревожных отбиваясь,

Когда, перескочив чрез ивовый плетень,

Средь яблонь в пчельнике проходишь в ясный день.

О, Божья благодать!.. О, как прилечь отрадно

В тени высокой ржи, где сыро и прохладно!

Заботы полные, колосья надо мной

Беседу важную ведут между собой.

Им внемля, вижу я - на всем полей просторе

И жницы и жнецы, ныряя, точно в море,

Уж вяжут весело тяжелые снопы;

Вон на заре стучат проворные цепы;

В амбарах воздух полн и розана и меда;

Везде скрипят возы; средь шумного народа

На пристанях кули валятся; вдоль реки

Гуськом, как журавли, проходят бурлаки,

Нагнувши головы, плечами напирая

И длинной бичевой по влаге ударяя...

О Боже! Ты даешь для родины моей

Тепло и урожай, дары святые неба,

Но, хлебом золотя простор ее полей,

Ей также, Господи, духовного дай хлеба!

Уже над нивою, где мысли семена

Тобой насажены, повеяла весна,

И непогодами несгубленные зерна

Пустили свежие ростки свои проворно.

О, дай нам солнышка! пошли ты ведра нам,

Чтоб вызрел их побег по тучным бороздам!

Чтоб нам, хоть опершись на внуков, стариками

Прийти на тучные их нивы подышать,

И, позабыв, что мы их полили слезами,

Промолвить: "Господи! какая благодать!"

1842

К.К. Случевский

* * *

Полдневный час. Жара гнетет дыханье;

Глядишь, прищурясь, - блеск глаза слезит,

И над землею воздух в колебанье,

Мигает быстро, будто бы кипит.

И тени нет. Повсюду искры, блестки;

Трава слегла, до корня прожжена.

В ушах шумит, как будто слышны всплески,

Как будто где-то подле бьет волна...

Ужасный час! Везде оцепененье:

Жмет лист к ветвям нагретая верба,

Укрылся зверь, затем что жжет движенье,

По щелям спят, приткнувшись, ястреба.

А в поле труд... Обычной чередою

Идет косьба: хлеба не будут ждать!

Но это время названо страдою, -

Другого слова нет его назвать...

Кто испытал огонь такого неба,

Тот без труда раз навсегда поймет,

Зачем игру и шутку с крошкой хлеба

За тяжкий грех считает наш народ!

<1884>

Задания заключительного этапа 16 Всероссийской олимпиады

школьников по литературе

10 класс

3 тур

1. Определите, в каких произведениях русской литературы XIX века звучат

приведенные ниже песни. Необходимо назвать произведение и его автора.

А). Когда еще я не пил слез из чаши бытия...

Б). Распашу я, молода-молоденька,

Землицы маленько;

посею, молода-молоденька,

Цветика аленька.

В). Матушка, голубушка, солнышко мое,

Пожалей, родимая, дитятко твое!

Г). Ниже тоненькой былиночки

Надо голову клонить,

Чтоб на свете сиротиночке

Беспечально век прожить.

Д). Среди долины ровныя, на гладкой высоте...

2. Соотнесите произведения русской литературы XIX века с именами

композиторов, создавших оперы на материале данных произведений.

Снегурочка

П.И. Чайковский

Демон

Н.А. Римский-Корсаков

Борис Годунов

С.C. Прокофьев

Пиковая дама

А.Г. Рубинштейн

Война и мир

М.П. Мусоргский

3. Дайте историко-культурный комментарий к стихотворению Ф.И. Тютчева.

Ф.И. Тютчев

Современное

Флаги веют на Босфоре,

Пушки празднично гремят,

Небо ясно, блещет море,

И ликует Цареград.

И недаром он ликует:

На волшебных берегах

Ныне весело пирует

Благодушный падишах.

Угощает он на славу

Милых западных друзей —

И свою бы всю державу

Заложил для них, ей-ей.

Из премудрого далека

Франкистанской их земли

Погулять на счет пророка

Все они сюда пришли.

Пушек гром и мусикия!

Здесь Европы всей привал,

Здесь все силы мировые

Свой справляют карнавал.

И при криках исступленных

Бойкий западный разгул

И в гаремах потаенных

Двери настежь распахнул.

Как в роскошной этой раме

Дивных гор и двух морей

Веселится об исламе

Христианский съезд князей!

И конца нет их приветам,

Обнимает брата брат. . .

О, каким отрадным светом

Звезды Запада горят!

И всех ярче и милее

Светит тут звезда одна,

Коронованная фея,

Рима дочь, его жена.

С пресловутого театра

Всех изяществ и затей,

Как вторая Клеопатра,

В сонме царственных гостей,

На Восток она явилась,

Всем на радость, не на зло,

И пред нею все склонилось:

Солнце с Запада взошло!

Только там, где тени бродят

По долинам и горам

И куда уж не доходят

Эти клики, этот гам, —

Только там, где тени бродят,

Там, в ночи, из свежих ран

Кровью медленно исходят

Миллионы христиан. . .

Октябрь 1869

4. Напишите статью в филологический научный журнал на тему: «Гротеск в

«Истории одного города» М.Е. Салтыкова-Щедрина».

5. Предложите свой вариант ответа на письмо Д.В. Григоровича.

Д.В. Григорович - А.П. Чехову

25 марта 1886 г. Петербург

(фрагмент)

Милостивый государь Антон Павлович.

Около года тому назад я случайно прочел в "Петербургской газете" Ваш рассказ;

названия его теперь не припомню; помню только, что меня поразили в нем черты

особенной своеобразности, а главное

- замечательная верность, правдивость в

изображении действующих лиц и также при описании природы. С тех пор я читал все, что

было подписано Чехонте, хотя внутренне сердился за человека, который так еще мало

себя ценит, что считает нужным прибегать к псевдониму. Читая Вас, я постоянно

советовал Суворину и Буренину следовать моему примеру. Они меня послушали и теперь,

вместе со мною, не сомневаются, что у Вас настоящий талант, - талант, выдвигающий

Вас далеко из круга литераторов нового поколенья. Я не журналист, не издатель;

пользоваться Вами я могу только читая Вас; если я говорю о Вашем таланте, говорю по

убеждению. Мне минуло уже 65 лет; но я сохранил еще столько любви к литературе, с

такой горячностью слежу за ее успехом, так радуюсь всегда, когда встречаю в ней что-

нибудь живое, даровитое, что не мог - как видите - утерпеть и протягиваю Вам обе руки.

Но это еще не все; вот что хочу прибавить: по разнообразным свойствам Вашего

несомненного таланта, верному чувству внутреннего анализа, мастерству в описательном

роде (метель, ночь и местность в "Агафье" и т. д.), чувству пластичности, где в нескольких

строчках является полная картина: тучки на угасающей заре - "как пепел на потухающих

угольях..." и т.д.

- Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько

превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий

нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий. Для этого вот что нужно:

уважение к таланту, который дается так редко. Бросьте срочную работу. Я не знаю Ваших

средств; если у Вас их мало, голодайте лучше, как мы в свое время голодали, поберегите

Ваши впечатления для труда обдуманного, обделанного, писанного не в один присест, но

писанного в счастливые часы внутреннего настроения. Один такой труд будет во сто раз

выше оценен сотни прекрасных рассказов, разбросанных в разное время по газетам; Вы

сразу возьмете приз и станете на видную точку в глазах чутких людей и затем всей

читающей публики. В основу Ваших рассказов часто взят мотив несколько цинического

оттенка, к чему это? Правдивость, реализм не только не исключают изящества, - но

выигрывают от последнего. Вы настолько сильно владеете формой и чувством пластики,

что нет особой надобности говорить, например, о грязных ногах с вывороченными

ногтями и о пупке у дьячка. Детали эти ровно ничего не прибавляют к художественной

красоте описания, а только портят впечатление в глазах читателя со вкусом. Простите мне

великодушно такие замечания; я решился их высказать потому только, что истинно верю

в Ваш талант и желаю ему ото всей души полного развития и полного выражения. На

днях, говорили мне, выходит книга с Вашими рассказами; если она будет под

псевдонимом Че-хон-те, - убедительно прошу Вас телеграфировать издателю, чтобы он

поставил на ней настоящее Ваше имя. После последних рассказов в "Новом времени" и

успеха "Егеря" оно будет иметь больше успеха. Мне приятно было бы иметь

Задания заключительного этапа 16 Всероссийской олимпиады

школьников по литературе

11 класс

1 тур

Комплексный анализ художественного текста

Ю.К. Олеша

Вишневая косточка

В воскресенье я побывал на даче в гостях у Наташи. Кроме меня, было еще

трое гостей: две девушки и Борис Михайлович. Девушки с Наташиным

братом Эрастом отправились на реку кататься в лодке. Мы, то есть Наташа,

Борис Михайлович и я, пошли в лес. В лесу мы расположились на полянке;

она была ярко освещена солнцем. Наташа подняла лицо, и вдруг ее лицо

показалось мне сияющим фарфоровым блюдцем.

Со мной Наташа обращается как с равным, а с Борисом Михайловичем -

как со старшим, ластится к нему. Она понимает, что это мне неприятно, что я

завидую Борису Михайловичу, и поэтому она часто берет меня за руку и, что

ни скажет, тотчас же обращается ко мне с вопросом:

- Правда, Федя?

То есть как бы просит у меня прощения, но не прямо, а как-то по боковой

линии.

Стали говорить о птицах, потому что из чащи раздался смешной голос

птицы. Я сказал, что никогда в жизни не видел, например, дрозда, и спросил:

каков он собой - дрозд?

Из чащи вылетела птица. Она пролетела над полянкой и села на торчащую

ветку неподалеку от наших голов. Она не сидела, впрочем, а стояла на

качающейся ветке. Она моргала. И я подумал, как некрасивы у птиц глаза -

безбровые, но с сильно выраженными веками.

- Что это? - спросил я шепотом. - Дрозд? Это дрозд?

Никто не отвечает мне. Я повернулся к ним спиной. Мой жадный взгляд не

следит за ними, они наслаждаются одиночеством. Я смотрю на птицу.

Оглянувшись, я вижу: Борис Михайлович гладит Наташу по щеке. Его рука

думает: пусть он смотрит на птицу, обиженный молодой человек! Уже я не

вижу птицы, я прислушиваюсь: я слышу расклеивающийся звук поцелуя. Я

не оглядываюсь, но они пойманы: они видят, что я вздрогнул.

- Это дрозд? - спрашиваю я.

Птицы уже нет. Она улетела вверх, сквозь крону дерева. Этот полет

затруднен, - она летит, чиркая листьями.

Наташа угощала нас вишнями. Одну косточку, по детской привычке, я

оставил во рту. Она каталась во рту и была обсосана дочиста. Я вынул ее, -

она имела вид деревянной.

Я ушел с дачи с вишневой косточкой во рту.

Я путешествую по невидимой стране.

Вот я иду - возвращаюсь с дачи в город. Солнце заходит, я иду на восток.

Я совершаю двойной путь. Один мой путь доступен наблюдению всех:

встречный видит человека, идущего по пустынной зеленеющей местности.

Но что происходит с этим мирно идущим человеком? Он видит впереди себя

свою тень. Тень движется по земле, далеко протянувшись; у нее длинные

бледные ноги. Я пересекаю пустырь, тень поднимается по кирпичной стене и

вдруг теряет голову. Этого встречный не видит, это вижу только я один. Я

вступаю в коридор, образовавшийся между двумя корпусами. Коридор

бесконечно высок, наполнен тенью. Здесь почва гниловата, податлива, как в

огороде. Навстречу, вдоль стены, заранее сторонясь, бежит одичалая собака.

Мы разминулись. Я оглядываюсь. Порог, оставшийся позади, сияет. Там, на

пороге, собаку мгновенно охватывает протуберанец. Затем она выбегает на

пустырь, и лишь теперь я получаю возможность определить ее цвет - рыжий.

Все это происходит в невидимой стране, потому что в стране, доступной

нормальному зрению, происходит иное: просто путник встречает собаку,

заходит солнце, зеленеет пустырь…

Невидимая страна - это страна внимания и воображения. Не одинок

путник! Две сестры идут по бокам и ведут путника за руки. Одну сестру

зовут Внимание, другую - Воображение.

Так, значит, что же? Так, значит, наперекор всем, наперекор порядку и

обществу, я создаю мир, который не подчиняется никаким законам, кроме

призрачных законов моего собственного ощущения? Что же это значит? Есть

два мира: старый и новый, - а это что за мир? Мир третий? Есть два пути; а

это что за третий путь?

Наташа назначает мне свидание и сама не приходит.

Я прихожу за полчаса до срока.

Трамвайные часы висят над перекрестком. Они напоминают бочонок - не

правда ли? Два циферблата. Два днища. О, пустая бочка времени!..

Наташа должна прийти в три с половиной.

Я жду. О, конечно, не придет. Десять минут четвертого.

Я стою на трамвайной остановке. Все движется вокруг меня, я один

возвышаюсь… Заблудившиеся видят меня издали. И вот начинается…

Подходит неизвестная гражданка.

- Будьте любезны,

- говорит неизвестная гражданка,

- на двадцать

седьмом я доеду до Кудринской?

Никто не должен знать, что я жду свидания. Пусть лучше думают так:

«Широко улыбающийся молодой человек вышел на угол устраивать чужое

благополучие, он все расскажет, он направит, он успокоит… К нему! К

нему!»

- Да, - отвечаю я, изнемогая от учтивости. - Вы доедете на двадцать

седьмом до Кудринской…

И тут же спохватываюсь и весь как-то кидаюсь за гражданкой:

- Ах нет! Ах нет! Вам надо сесть на шестнадцатый.

Забудем о свидании. Я не влюбленный. Я добрый гений улицы. Ко мне! Ко

мне!

Четверть четвертого. Стрелки соединились и вытянулись по горизонтали.

Видя это, я думаю:

«Это муха сучит лапками. Беспокойная муха времени».

Глупо! И какая там муха времени!

Она не идет, она не придет.

И приближается красноармеец.

- Скажите, - спрашивает он, - где здесь музей Дарвина?

- Не знаю… кажется, туда… Позвольте… позвольте… нет, не знаю,

товарищ, не знаю…

Дальше! Кто следующий? Не стесняйтесь…

Такси, описав вираж, подкатывает ко мне. Вы посмотрите, как презирает

меня шофер! Не силами души, нет! Станет он снисходить до того, чтобы

презирать меня силами души… Перчаткой он презирает меня!!! Товарищ

шофер, поверьте мне, я ведь любитель, я и не знаю, куда повертывать вам

машину…

Я стою здесь не затем, чтобы указывать направление… У меня свое дело…

Это стояние мое - вынужденное, жалкое! Я улыбаюсь не от добродушия, - я

улыбаюсь напряженно… присмотритесь!

- Куда на Варсонофьевский? - спрашивает шофер через плечо.

И я, суетясь, объясняю: туда, туда, а потом туда…

Что же, если на то пошло, то почему бы мне не стать посреди мостовой и

всерьез не взяться за дело, которое мне навязывают?

Идет слепец.

О, этот просто кричит на меня! Этот толкает меня тростью…

- Десятый номер идет? - спрашивает он. - А? Десятый?

- Нет, - отвечаю я, почти гладя его. - Нет, товарищ, это не десятый номер.

Это второй. А вот подходит десятый.

Уже десять минут прошли сверх срока. Чего ждать еще? А может быть, она

спешит где-то, летит?

«Ах, опоздала, ах, опоздала!!!»

Уже гражданка укатила на шестнадцатом, уже красноармеец ходит по

прохладным залам музея, уже шофер трубит на Варсонофьевском, уже

слепец обидчиво и себялюбиво поднимается на переднюю площадку, неся

впереди себя трость.

Все удовлетворены! Все счастливы!

А я стою, бессмысленно улыбаясь.

И вновь подходят и вопрошают: старушка, пьяный, группа детей с флагом.

И уже начинаю я рубить воздух руками, - уже не просто киваю подбородком,

как случайно спрошенный прохожий,

- нет!

- уже я вытягиваю руку,

поставив ладонь ребром… Еще минута - вырастет из кулака моего жезл…

- Назад! - буду кричать я. - Стоп! На Варсонофьевский? Заворачивай!

Старушка, направо! Стоп!

О, смотрите! Свисток висит между моих губ… Я свищу… Я имею право

свистеть… Дети, завидуйте мне! Назад! Ого… смотрите: уже я могу стоять

между двумя встречными вагонами, - я стою, смотрите, выставив одну ногу

и сложив руки за спиной и подпирая лопатку пунцовым жезлом.

Поздравьте меня, Наташа. Я превратился в милиционера…

Тут я вижу: Авель стоит поодаль и наблюдает за мной. (Авель - это мой

сосед.)

Наташа не придет - это ясно. Я подзываю Авеля.

Я. Вы видели, Авель?

А в е л ь. Я видел. Вы сумасшедший.

Я. Вы видели, Авель? Я превратился в милиционера.

(Пауза. Еще один взгляд в сторону часов. Куда там! Без десяти четыре).

Я. Впрочем, вам недоступно это. Превращение мое в милиционера

произошло в невидимой стране.

А в е л ь. Ваша невидимая страна - это идеалистический бред.

Я. И знаете, что самое удивительное, Авель? Удивительно, что в этой

волшебной стране я почему-то фигуряю милиционером… Казалось бы, я

должен шествовать по ней спокойно и величественно, как владетель, и

цветущий посох мудреца должен сиять в моей руке… А вот смотрите: в руке

моей милицейский жезл! Какое странное скрещение мира практического и

воображаемого.

А в е л ь (молчит).

Я. И еще более странно, что предпосылка, превращающая меня в

милиционера, - неразделенная любовь.

А в е л ь. Я ничего не понимаю. Это какое-то бергсонианство.

Я решил закопать косточку в землю.

Я выбрал местечко и закопал.

«Здесь, - подумал я, - вырастет вишневое дерево, посаженное мною в

честь любви моей к Наташе. Может быть, когда-нибудь, через пять лет,

весною, мы встретимся с Наташей у нового дерева. Мы станем по обе

стороны, - вишневые деревья не высоки: можно, поднявшись на носки,

шевельнуть самый верхний цветок. Будет ярко светить солнце, весна еще

будет пустовата,

- это будут те дни весны, когда детей манят сточные

канавы, - и уже наступит расцвет бумажного этого дерева».

Я скажу:

- Наташа, ярок и светел день, дует ветер, еще более раздувающий свет дня.

Ветер качает мое дерево, и оно скрипит лакированными частями. Каждый

цветок его встает и снова ложится, и оттого оно становится то розовым, то

белым. Это калейдоскоп весны, Наташа. Пять лет тому назад вы угостили

меня вишнями, помните? Неразделенная любовь делает память нищей и

яркой. Я помню до сих пор: ваша ладонь была лиловой от вишневого сока, и

вы свернули ее трубкой, ссыпая мне ягоды. Я унес косточку во рту. Я

посадил дерево в память о том, что вы меня не любили. Оно цветет. Вот

видите: я был осмеян тогда; мужествен был Борис Михайлович, победивший

вас, я был мечтателен, инфантилен. Я искал в мире дрозда, пока вы

целовались. Я был романтик. Но вот смотрите: твердое, мужественное дерево

выросло из зерна романтика. Вы знаете: вишневый цвет - это душа мужчины,

так считают японцы. Смотрите: стоит низкорослое крепкое японское дерево.

Поверьте, Наташа, романтика - мужественная вещь, и над ней не стоит

смеяться… Ведь все дело в том, как подойти. Если бы Борис Михайлович

застиг меня сидящим на корточках в пустыре и закапывающим

инфантильную косточку, он еще раз почувствовал бы свою победу надо мной

- победу мужчины над мечтателем. А я ведь в это время прятал в землю

ядро. Оно лопнуло и выпустило ослепительный заряд. Я прятал в землю

семя. Это дерево - мой ребенок от вас, Наташа. Приведите сына, которого

вам сделал Борис Михайлович. Я посмотрю, так ли он здоров, чист и

безотносителен, как это дерево, родившееся от инфантильного субъекта?

Я вернулся с дачи домой. Тотчас же из-за стены вышел Авель. Он

профработник. Он мал ростом, на нем толстовка из бумажного коверкота,

сандалии, синие носки. Он выбрит, но щеки у него черны. Авель всегда

кажется обросшим. Даже можно подумать, что у него не две, а только одна

щека - черная. У Авеля орлиный нос и одна черная щека.

А в е л ь. Что с вами происходит? Я ехал сегодня в дачном поезде и видел,

как вы сидели на корточках в полосе отчуждения и руками разгребали землю.

В чем дело?

Я (молчу).

А в е л ь (гуляет по комнате.) Человек сидит на корточках и роется в земле.

Что он делает? Неизвестно. Он проводит опыт? Или у него припадок?

Неизвестно. Разве у вас бывают припадки?

Я (после паузы.) Знаете, о чем я думал, Авель? Я думал о том, что

мечтатели не должны производить детей. Зачем новому миру дети

мечтателей? Пусть мечтатели производят для нового мира деревья.

А в е л ь. Это не предусмотрено планом.

Страна внимания начинается у изголовья, на стуле, который, раздеваясь

перед отходом ко сну, вы придвинули к своей кровати. Вы просыпаетесь

ранним утром, дом еще спит, комната наполнена солнцем. Тишина. Не

шевелитесь, чтобы не нарушить неподвижности освещения. На стуле лежат

носки. Они коричневые. Но - в неподвижности и яркости освещения - вдруг

замечаете вы в коричневой ткани отдельные, вьющиеся по воздуху

разноцветные шерстинки: пунцовую, голубую, оранжевую.

Воскресное утро. Я вновь иду по знакомому пути в гости к Наташе. Нужно

написать «Путешествие по невидимой стране». Если угодно, вот глава из

«Путешествия», которую следует озаглавить:

«Человек, поторопившийся бросить камень».

Росли под кирпичной стеной кусты. Я пошел вдоль кустов по тропинке. Я

увидел в стене нишу и захотел бросить в нишу камешек. Я нагнулся, камень

лежал у ног… Тут я увидел муравейник.

Лет двадцать тому назад я видел муравейник в последний раз. О, конечно,

не раз в течение двадцати этих лет случалось мне шагать по муравейникам, -

мало ли раз? И, наверное, я видел их, но, увидев, не думал: «Иду по

муравейникам», а просто в сознании выделялось лишь слово «муравейник» -

и все. Живой образ мгновенно выталкивался услужливо подвернувшимся

термином.

О, я вспомнил: муравейники обнаруживаются взглядами внезапно. Один…

О! Потом другой! Потом - смотрите! смотрите! - еще один! Так произошло и

теперь. Один за другим появились три муравейника.

С высоты моего роста муравьев я не мог видеть; зрение улавливало лишь

некое беспокойство форм, которые с успехом можно было счесть

неподвижными. И зрение охотно поддавалось обману: я смотрел и согласен

был думать, что это не муравьи во множестве снуют вокруг муравейников, а

сами муравейники осыпаются, как дюны.

С камнем в руке стоял я шагах в четырех от стены. Камень должен был

остановиться в нише. Я размахнулся. Камень улетел и ударился в кирпич.

Взвилась струйка пыли. Я не попал. Камень упал к подножию стены, в кусты.

Тогда лишь услышал я возглас камня, раздавшийся в ладони моей еще до

того, как ладонь разжалась.

- Подожди! - крикнул камень. - Посмотри на меня!

И действительно, я поспешил. Нужно было подвергнуть камень осмотру.

Ведь, без сомнения же, он представлял собой замечательную вещь. И вот он

в кустах, в зарослях - исчез! И я, державший в руке вещь, не знаю даже,

какого она была цвета. А камень, возможно, был лиловат; возможно, не

монолитен, а состоял из нескольких тел: какая-нибудь окаменелость,

возможно, была заключена в нем - останки жука или вишневая косточка;

возможно, был камень порист, и, наконец, может, вовсе не камень поднял я с

земли, а позеленевшую кость!

Я встретил по дороге экскурсию.

Двадцать человек шли по пустырю, в котором покоилась косточка. Их вел

Авель. Я отошел в сторонку. Авель не увидел меня, верней - не понял: он

увидел меня, но не воспринял; как всякий фанатик, он поглотил меня, не

дожидаясь согласия или сопротивления.

Авель отделился от паствы, повернулся к ней лицом (ко мне спиной) и

воскликнул, мощно размахнув рукой:

- Вот здесь! Вот здесь! Вот здесь!

Пауза. Молчание.

- Товарищи из Курска! - кричит Авель. - Я надеюсь, что у вас есть

воображение. Воображайте, не бойтесь!!!

О! Авель пытается вторгнуться в страну воображения. Уж не хочет ли он

показать экскурсантам вишневое дерево, цветущее в честь неразделенной

любви?

Авель ищет путей в невидимую страну…

Он шагает. Он остановился, взмахнув ногой. Он взмахнул еще раз. И еще.

Он хочет освободиться от какого-то мелкокудрявого растения, которое, пока

он шагал, обвилось вокруг его ступни.

Он топнул ногой, оно хрустнуло, покатились желтые шарики. (Сколько

растений в этом рассказе, деревьев, кустов!)

- Вот здесь будет возвышаться гигант, о котором я говорил вам.

…Дорогая Наташа, я упустил из виду главное: план. Существует План. Я

действовал, не спросившись Плана. Через пять лет на том месте, где нынче

пустота, канава, бесполезные стены, будет воздвигнут бетонный гигант.

Сестра моя - Воображение - опрометчивая особа. Весной начнут класть

фундамент - и куда денется глупая моя косточка! Да, там, в невидимой

стране, зацветет некогда дерево, посвященное вам…

Экскурсанты придут к бетонному гиганту.

Они не увидят вашего дерева. Неужели нельзя сделать невидимую страну -

видимой?..

Письмо это - воображаемое. Я не писал его. Я мог бы написать его, если

бы Авель не сказал того, что он сказал.

- Корпус этот будет расположен полукругом,

- сказал Авель.

- Вся

внутренность полукруга будет заполнена садом. У вас есть воображение?

- Есть, - сказал я. - Я вижу, Авель. Я вижу ясно. Здесь будет сад. И на том

месте, где стоите вы, будет расти вишневое дерево.

1929

Задания заключительного этапа 16 Всероссийской олимпиады

школьников по литературе

11 класс

2 тур

Сопоставительный анализ стихотворений

А.А. Блок

Петр

Евг. Иванову

Он спит, пока закат румян.

И сонно розовеют латы.

И с тихим свистом сквозь туман

Глядится Змей, копытом сжатый.

Сойдут глухие вечера,

Змей расклубится над домами.

В руке протянутой Петра

Запляшет факельное пламя.

Зажгутся нити фонарей,

Блеснут витрины и троттуары.

В мерцаньи тусклых площадей

Потянутся рядами пары.

Плащами всех укроет мгла,

Потонет взгляд в манящем взгляде.

Пускай невинность из угла

Протяжно молит о пощаде!

Там, на скале, веселый царь

Взмахнул зловонное кадило,

И ризой городская гарь

Фонарь манящий облачила!

Бегите все на зов! на лов!

На перекрестки улиц лунных!

Весь город полон голосов

Мужских - крикливых, женских - струнных!

Он будет город свой беречь,

И, заалев перед денницей,

В руке простертой вспыхнет меч

Над затихающей столицей.

22 февраля 1904

И. Северянин

Отходная Петрограду

За дряхлой Нарвой, верст за двести,

Как окровавленный пират,

Все топчется на топком месте

Качающийся Петроград.

Кошмарный город - привиденье!

Мятежный раб! Живой мертвец!

Исполни предопределенье:

Приемли страшный свой конец!

В молитвах твоего литурга

Нет о твоем спасеньи просьб.

Ты мертв со смертью Петербурга, -

Мечты о воскресеньи брось.

Эпоха твоего парада -

В сияньи праздничных дворцов

Нет ничего для Петрограда:

О, город - склеп для мертвецов!

Твоя пугающая близость -

Над нами занесенный нож.

Твои болезни, голод, сырость -

Вот чем ты власть свою умножь!..

Ты проклят. Над тобой проклятья.

Ты точно шхуна без руля.

Раскрой же топкие объятья

Держащая тебя земля.

И пусть фундаментом другому

Красавцу-городу гранит

Пребудет твой: пусть по-иному

Тебя Россия сохранит...

1918

Н. Н. Берберова

***

Там мирный город якорь кинул

И стал недвижным кораблем,

Он берега кругом раздвинул

И все преобразил кругом.

И ныне мачты напрягают

Свой упоительный задор,

И в мрак глядят, и в мрак вонзают

Поблескивающий узор.

Не различить границ пустынных -

Где улицы, где берега?

Средь площадей, дворов, гостиных

Один озноб, одна пурга.

И я сама жила недавно

На том огромном корабле,

И возле мачты самой славной

Ходила и ждала во мгле.

О том, что мы живем на море

Умела дивно забывать,

Когда в пустынном коридоре

Ты выходил меня встречать.

Узнай теперь, как нас качало,

Как билась буря о борты,

Когда тебе казалось мало

Молчания и тишины.

1922

Задания заключительного этапа 16 Всероссийской олимпиады

школьников по литературе

11 класс

3 тур

1. Определите, в каких произведениях русской литературы XX века звучат

приведенные ниже песни. Необходимо назвать произведение и его автора.

А). Ой, там на горi тай женцi жнуть,

А по-пiд горою, по-пiд зеленою

Козаки iдуть!..

Б). Ты прости, прощай, любезный друг,

И родимая ах да прощал сторонушка! -

Ты прости, прощай, любезная, неверная моя,

По тебе ли сердце черней грязи сделалось! -

Коль не любишь, не мил - Бог с тобою,

Коли лучше найдешь - позабудешь! -

Ах, коли лучше найдешь - позабудешь,

Коли хуже найдешь - пожалеешь!

В).

- Колода-дуда,

Иде ж ты была?

- Коней стерегла.

- Чего выстерегла?

- Коня с седлом,

С золотым махром...

Г). Славное море, священный Байкал,

Славный корабль, омулевая бочка,

Эй, баргузин, пошевеливай вал, -

Молодцу плыть недалечко…

Д). Солнце всходит и заходит,

А в тюрьме моей темно.

Дни и ночи часовые

Стерегут мое окно...

Как хотите, стерегите,

Я и так не убегу...

Мне и хочется на волю -

Цепь порвать я не могу...

Соотнесите произведения русской литературы XX века с именами

композиторов, создавших оперы на материале данных произведений.

Молодая гвардия

С.С. Прокофьев

Тихий Дон

Т.Н. Хренников

Бег

Ю.С. Мейтус

Мать

Н.Н. Сидельников

Огненный ангел

И.И. Дзержинский

3. Дайте историко-культурный комментарий к очерку М.А. Булгакова «Москва

Краснокаменная»

Москва Краснокаменная

У л и ц а

Жужжит "Аннушка", звонит, трещит, качается. По Кремлевской набережной летит к

храму Христа.

Хорошо у храма. Какой основательный кус воздуха навис над Москвой-рекой от

белых стен до отвратительных бездымных четырех труб, торчащих из Замоскворечья.

За храмом, там, где некогда величественно восседал тяжелый Александр III в

сапогах гармоникой, теперь только пустой постамент. Грузный комод, на котором ничего

нет и ничего, по-видимому, не предвидится. И над постаментом воздушный столб до

самого синего неба.

Гуляй - не хочу.

Зимой массивные ступени, ведущие от памятника, исчезали под снегом,

обледеневали. Мальчишки - "Ява" рассыпная!" - скатывались со снежной горы на

салазках и в пробегавшую "Аннушку" швыряли комьями. А летом плиты у храма, ступени

у пьедестала пусты. Молчат две фигуры, спускаются к трамвайной линии. У одной за

плечами зеленый горб на ремнях. В горбе - паек. Зимой пол-Москвы с горбами ходило.

Горбы за собой на салазках таскали. А теперь - довольно. Пайков гражданских нет.

Получай миллионы - вали в магазин.

У другой - нет горба. Одет хорошо. Белый крахмал, штаны в полоску. А на голове

выгоревший в грозе и буре бархатный околыш. На околыше - золотой знак. Не то молот и

лопата, не то серп и грабли - во всяком случае, не серп и молот. Красный спец. Служит не

то в ХМУ, не то в ЦУСе. Удачно служит, не нуждается. Каждый день ходит на Тверскую

в гигантский магазин Эм-пе-о

(в легендарные времена назывался Елисеев) и тычет

пальцем в стекло, за которым лежат сокровища:

- Э... э... два фунта...

Приказчик в белом фартуке:

- Слуш...с-с...

И чирк ножом, но не от того куска, в который спец тыкал, что посвежее, а от того,

что рядом, где подозрительнее.

- В кассу прошу...

Чек. Барышня бумажку на свет. Не ходят без этого бумажки никак. Кто бы в руки ни

взял, первым долгом через нее на солнце. А что на ней искать надо, никто в Москве не

ведает. Касса хлопнула, прогремела и съела десять спецовых миллионов. Сдачи: две

бумажки по сту.

Одна настоящая, с водяными знаками, другая, тоже с водяными знаками,

фальшивая.

В Эм-пе-о - елисеевских зеркальных стеклах - все новые покупатели. Три фунта.

Пять фунтов. Икра черная лоснится в банках. Сиги копченые. Пирамиды яблок,

апельсинов. К окну какой-то самоистязатель носом прилип, выкатил глаза на люстры-

гроздья, на апельсины. Головой крутит. Проспал с 18 по 22 год!

А мимо, по избитым торцам, - велосипедист за велосипедистом. Мотоциклы. Авто.

Свистят, каркают, как из пулеметов стреляют. На "автоконьяке" ездят. В автомобиль его

нальешь, пустишь - за автомобилем сизо-голубой удушливый дым столбом.

Летят общипанные, ободранные, развинченные машины. То с портфелями едут, то в

шлемах краснозвездных, а то вдруг подпрыгнет на кожаных подушках дама в палантине, в

стомиллионной шляпе с Кузнецкого. А рядом, конечно, выгоревший околыш. Нувориш.

Нэпман.

Иногда мелькнет бесшумная, сияющая лаком машина. В ней джентльмен

иностранного фасона. АРА.

Извозчики то вереницей, то в одиночку. Дыхание бури их не коснулось. Они такие,

как были в 1822 г., и такие, как будут в 2022, если к тому времени не вымрут лошади. С

теми, кто торгуется, наглы, с "лимонными" людьми - угодливы:

- Вас возил, господин!

Обыкновенная совпублика - пестрая, многоликая масса, что носит у московских

кондукторш название: граждане (ударение на втором слоге), - ездит в трамваях.

Бог их знает, откуда они берутся, кто их чинит, но их становится все больше и

больше. На 14 маршрутах уже скрежещет в Москве. Большею частью - ни стать, ни сесть,

ни лечь. Бывает, впрочем, и просторно. Вон "Аннушка" заворачивает под часы у

Пречистенских ворот. Внутри кондуктор, кондукторша и трое пассажиров. Трое

ожидающих сперва машинально становятся в хвост. Но вдруг хвост рассыпался. Лица

становятся озабоченными. Локтями начинают толкать друг друга. Один хватается за

левую ручку, другой одновременно за правую. Не входят, а "лезут". Штурмуют пустой

вагон. Зачем? Что такое? Явление это уже изучено. Атавизм. Память о тех временах, когда

не стояли, а висели. Когда ездили мешки с людьми. Теперь подите повисните!

Попробуйте с пятипудовым мешком у Ярославского вокзала сунуться в вагон.

- Граждане, нельзя с вещами.

- Да что вы... маленький узелочек...

- Гражданин! Нельзя!!! Как вы понятия не имеете!!

Звонок. Стоп. Выметайтесь.

И:

- Граждане, получайте билеты. Граждане, продвигайтесь вперед.

Граждане продвигаются, граждане получают. Во что попало одеты граждане. Блузы,

рубахи, френчи, пиджаки. Больше всего френчей - омерзительного наряда, оставшегося

на память о войне. Кепки, фуражки. Куртки кожаные. На ногах большей частью

подозрительная стоптанная рвань с кривыми каблуками. Но попадается уже лак.

Советские сокращенные барышни в белых туфлях.

Катит пестрый маскарад в трамвае.

На трамвайных остановках гвалт, гомон. Чревовещательные сиплые альты поют:

- Сиводнишняя "Известия-а"... Патриарха Тихххх-аа-ана... Эсеры... "Накану-у-не"...

Из Бирлина только што па-а-алучена...

Несется трамвай среди говора, гомона, гудков. В Центр.

Летит мимо Московской улицы. Вывеска на вывеске. В аршин. В сажень. Свежая

краска бьет в глаза. И чего-чего на них нет. Все есть, кроме твердых знаков и ятей.

Цупвоз. Цустран. Моссельпром. Отгадывание мыслей. Мосдревотдел. Виноторг. Старо-

Рыковский трактир. Воскрес трактир, но твердый знак потерял. Трактир "Спорт". Театр

трудящихся. Правильно. Кто трудится, тому надо отдохнуть в театре. Производство

"сандаль". Вероятно, сандалий. Обувь дамская, детская и "мальчиковая".

Врывсельпромгвиу. Униторг, Мосторг и Главлесторг. Центробумтрест.

И в пестром месиве слов, букв на черном фоне белая фигура - скелет руки к небу

тянет. Помоги! Г о л о д. В терновом венце, в обрамлении косм, смертными тенями

покрытое лицо девочки и выгоревшие в голодной пытке глаза. На фотографиях

распухшие дети, скелеты взрослых, обтянутые кожей, валяются на земле. Всмотришься,

п р е д с т а в и ш ь себе и день в глазах посереет. Впрочем, кто все время ел, тому

непонятно. Бегут нувориши мимо стен, не оглядываются...

До поздней ночи улица шумит. Мальчишки - красные купцы - торгуют. К двум

ползут стрелки на огненных круглых часах, а Тверская все дышит, ворочается,

выкрикивает. Взвизгивают скрипки в кафе "Куку". Но все тише, реже. Гаснут окна в

переулках... Спит Москва после пестрого будня перед красным праздником

...Ночью спец, укладываясь, Неизвестному Богу молится:

- Ну что тебе стоит? Пошли назавтра ливень. С градом. Ведь идет же где-то град в

два фунта. Хоть в полтора.

И мечтает:

- Вот выйдут, вот плакатики вынесут, а сверху как ахнет...

И дождик идет, и порядочный. Из перержавевших водосточных труб хлещет. Но

идет-то он в несуразное, никому не нужное время - ночью. А наутро на небе ни пылинки!

И баба бабе у ворот говорит:

- На небе-то, видно, за большевиков стоят...

- Видно, так, милая...

В десять по Тверской прокатывается оглушительный марш. Мимо ослепших витрин,

мимо стен, покрытых вылинявшими пятнами красных флагов, в новых гимнастерках с

красными, синими, оранжевыми клапанами на груди, с красными шевронами, в шлемах,

один к одному, под лязг тарелок, под рев труб рота за ротой идет красная пехота.

С двухцветными эскадронными значками - разномастная кавалерия на рысях.

Броневики лезут.

Вечером на бульварах толчея. Александр Сергеевич Пушкин, наклонив голову,

внимательно смотрит на гудящий у его ног Тверской бульвар. О чем он думает - никому

не известно... Ночью транспаранты горят. Звезды

...И опять засыпает Москва. На огненных часах три. В тишине по всей Москве

каждую четверть часа разносится таинственный нежный перезвон со старой башни, у

подножия которой, не угасая всю ночь, горит лампа и стоит бессонный часовой. Каждую

четверть часа несется с кремлевских стен перезвон. И спит перед новым буднем улица в

невиданном, неслыханном красноторговом Китай-городе.

1922

Напишите статью в филологический научный журнал на тему:

«Неологизмы в поэзии В.В.Маяковского».

Предложите свой вариант ответа на письмо К. Чуковского.

К. Чуковский - М. Горькому

конец 1920-начало 1921., Петроград

(фрагмент)

Позвольте, Алексей Максимович, откликнуться на Вашу рецензию, так как она

задела меня за живое… Меня, как литературного критика, интересовало здесь не то, как

относится Маяковский к революции, анархист он или социалист, каковы политические

убеждения Анны Ахматовой… Меня здесь интересовало практическое применение неких

драгоценных критических методов для исследования литературных явлений. Я затеял

характеризовать писателя не его мнениями и убеждениями, которые ведь могут меняться,

а его органическим стилем, теми инстинктивными, бессознательными навыками

творчества, коих часто не замечает он сам. Я изучаю излюбленные приемы писателя,

пристрастие его к тем или иным эпитетам, тропам, фигурам, ритмам, словам, и на

основании этого чисто-формального, технического, научного разбора делаю

психологические выводы, воссоздаю духовную личность писателя. Что думает

Маяковский о революции, для меня дело побочное, а то, что он строит свой стих на

метафорах и гиперболах, что у него пристрастие к моторным, динамическим образам, что

ритмы у него разговорные, уличные… - для меня, как для критика, главное дело… Наши

милые «русские мальчики», вроде Шкловского, стоят за формальный метод, требуют,

чтобы к литературному творчеству применяли меру, число и вес, но они на этом

останавливаются; я же думаю, что нужно идти дальше, нужно на основании формальных

подходов к материалу конструировать то, что прежде называлось душою поэта. Мало

подметить, что эпитеты Ахматовой стремятся к умалению и обеднению вещей, нужно

также сказать, как в этих эпитетах отражается душа поэта. И сказать так, чтобы это

поняли не только Гумилевы и Блоки, но и желторотый студент, и комиссариатская

барышня. Критика должна быть универсальной, научные выкладки должны претворяться

в эмоции. Ее анализ должен завершаться синтезом, и, покуда критик анализирует, он

ученый, но, когда он переходит к синтезу, он художник, ибо из мелких и случайно

подмеченных черт творит художественный образ человека. Среди критиков у нас были

эстетствующие импрессионисты, как Ин. Анненский, были философы, как Вл. Соловьев,

ученые, как Овсянико-Куликовский, не пора ли слить эти элементы воедино? Критика

должна быть и научной, и эстетической, и философской, и публицистической…

Очень мне дорого Ваше указание на анархизм. Я всегда говорил Маяковскому, что

ему нужно заштопать в себе ту нигилистическую дыру, которая мешает ему быть

хорошим художником. И меня тронуло, что он все же пытается заштопать ее. Это

старинное русское дело: ведь и Достоевский заштопывал свой атеизм и свой нигилизм

православием, народностью и пр., побеждал свою смердяковщину старцем Зосимой.

Маяковский побеждал маяковщину Марксом, и дай Бог ему всякой удачи…

…перехвалить поэта теперь я считаю полезнейшим делом. Я теперь не мог бы ругать

своего брата-писателя. Теперь не время взаимной полемики. Маяковского будут ругать

без меня, но важно, чтобы из нашего интеллигентского лагеря, который почитается

белогвардейским, было сказано приветливое слово о нем…

1 вариант

К.Г. Паустовский

Простая клеенка

На окраине Тифлиса были расположены знаменитые Верийские и Ортачальские

сады.

То было место летних увеселений и отдыха. Почти каждый небольшой сад был

превращен в кафешантан или духан.

К вечеру, когда начинала спадать жара, тифлисцы тянулись в эти сады. Кто побогаче - на

извозчиках, а кто победнее - пешком.

Названия кафешантанов отличались пышностью и безвкусием. Самый дорогой

шантан назывался «Эльдорадоª. Потом шли «Фантазияª, «Сан-Сусиª, «Шантеклерª и

«Джентльменª.

Невдалеке от Ортачальских садов были так называемые «веселыеª улицы. Многие

посетители шантанов сначала заезжали на эти улицы и привозили оттуда шумных девиц.

Что ждало тифлисца в этих садах? Прохлада, легкий чад баранины, пение, танцы,

азартная игра в лото и красивые огрубевшие женщины.

Особенно привлекала прохлада под сенью чинар и шелковиц. Трудно было понять,

как она удержалась, когда весь Тифлис лежал рядом в жаркой котловине, в кольце

нагретых гор, и даже страшно было смотреть на него с окрестных высот. Казалось, что

Тифлис дымится от накала и вот-вот вспыхнет исполинским костром.

Может быть, этой прохладой тянуло от фонтанов или в сады осторожно проникало

дуновение горных снегов. В городе можно было дышать только перед рассветом, когда

дома немного остывали за ночь. Но стоило солнцу подняться из Кахетии

- и

изнурительный жар сейчас же заливал улицы.

Среди певиц, выступавших в Верийских садах, была одна женщина, ленивая,

тонкая в талии и широкая в плечах, с бронзового цвета волосами, нежной и сильной шеей

и розовым телом. Звали ее Маргаритой.

Посетители шантана, где она пела по вечерам, считали ее обрусевшей немкой, но

хозяин сада - обидчивый мингрел - каждый раз, услышав эти разговоры, устраивал

настоящий скандал.

- Наверное, твои мозги совсем перевернулись в голове! - кричал хозяин. - Ты

слышал такую страну - Франция?

- Ну, слышал, - хмуро отвечал неосторожный посетитель.

- А во Франции слышал такую губернию - Эльза? Слышал? Ну, так она из этой

губернии, из Эльза. Француженка высшего сорта. Что за люди! Пустяков не знают!

Драться

- знают, сдачи не давать

- знают, трогать на улице девчонок

- знают,

мошенничать в карты - знают, а сообразить - ничего не знают!

Маргарита редко соглашалась поужинать с посетителями, но равнодушно, как

должное, принимала от них маленькие подарки. Потом она их раздаривала подругам. Она

была совершенно одинока.

Вообще было трудно понять, что она думает обо всем, особенно о мужчинах.

Многие хотели сделать ее своей любовницей.

Говорила она мало, а пела каким-то необыкновенным, как говорили, двойным,

голосом.

Ее приезжали слушать артисты оперы и музыканты. От пения Маргариты

оставалось ощущение, будто оно всегда сопровождается подголоском, похожим на слабое

эхо.

Актеры говорили, что это так называемый

«вокальный обманª, как бывает,

например, «обман зренияª. На самом же деле никакого второго голоса нет. Они говорили

так и спорили, но, несмотря на это, каждый слышал, когда пела Маргарита, двойной звук

ее голоса. Как будто главный голос был золотой, а второй серебряный.

Однажды певцы и музыканты сняли на весь вечер духан «Варягª, пригласили туда

Маргариту и устроили для любителей пения закрытый концерт.

После концерта встал старый дирижер и сказал, что человеческий голос является

самым сложным музыкальным инструментом. Он богаче рояля и скрипки, и потому

одновременное существование в голосе нескольких тонов вполне возможно и естественно.

А Маргарита пила, потупившись, вино. Красный шелк платья придавал ее волосам

отблеск пожара. Изредка она подымала глаза и обводила ими всех, кто сидел за столом, но

в туманной глубине ее зрачков не было ни огня, ни улыбки.

Прислонившись к дверному косяку, стоял высокий, очень худой грузин с тонким

лицом и печальными глазами, в старом пиджаке и, не шевелясь, смотрел на Маргариту.

Это был бродячий художник Нико Пиросманишвили. Он любил Маргариту. Она

была для него единственным человеком на свете. Каждая пядь земли, куда не ступала нога

Маргариты, казалась ему остатком пустыни. Но там, где сохранялся ее след, была

благословенная земля. Каждая крупинка песка на ней грела, как крошечный алмаз,

Так, очевидно, спели бы о чувствах Пиросмана иранские поэты средней руки. Но

все равно они были бы правы, несмотря на цветистую речь.

Тот день, когда Нико не слышал ее голоса, был для него самым глухим днем на

земле.

Чрезмерная любовь вызывает желания, недоступные трезвому человеку. Кому из

людей в их будничном состоянии может прийти в голову дикая мысль поцеловать

человеческий голос, или осторожно погладить по голове поющую иволгу, или, наконец,

похохотать вместе с воробьями, когда они поднимают вокруг вас неистовый гам, пыль и

базар?

У Пиросмана появлялось иногда удивительное желание осторожно дотронуться до

дрожащего горла Маргариты, когда она пела, желание одним только дыханием

прикоснуться к этому таинственному голосу, к этой теплой струе воздуха, что издает

такой великолепнейший взволнованный звон.

Люди говорят, что слишком большая любовь покоряет человека.

Любовь Нико не покорила Маргариту. Так, по крайней мере, считали все. Но все

же нельзя было понять, действительно ли это так? Сам Нико не мог сказать этого.

Маргарита жила, как во сне. Сердце ее было закрыто для всех. Ее красота была нужна

людям. Но, очевидно, она совсем не была нужна ей самой, хотя она и следила за своей

наружностью и хорошо одевалась. Шуршащая шелком и дышащая восточными духами,

она казалась воплощением зрелой женственности.

Но было в этой ее красоте нечто грозное, и, кажется, она сама понимала это.

Откуда появился Пиросман, никто толком не знал. Потом, после смерти

Пиросмана, Кирилл Зданевич собрал по обрывкам и крохам его биографию, и хотя и

неполно, но восстановил его жизнь.

Пиросман родился в 1862 году в кахетинском селении Мирзаки в семье бедного

крестьянина. Еще мальчишкой родители отдали его слугой в грузинскую состоятельную

семью в Тифлис.

Пиросман работал слугой до двадцати лет. Потом он поступил кондуктором на

Закавказскую железную дорогу. Тогда впервые он начал рисовать. Первой его работой

был портрет начальника станции и его жены. Очевидно, это был очень ядовитый и

карикатурный портрет, потому что начальник станции, увидев портрет, тотчас выгнал

Пиросмана со службы.

Что было делать? Пиросман не мог заниматься тем, чем занималось в то время

большинство бедняков в Тифлисе, - ничтожными темными делами, удачным и неудачным

обманом. Для этого он был слишком чистосердечен и горд.

Он не был бездельником и тифлисским кинто - полунищим, веселым и наглым. Он

не умел, как кинто, делать деньги «из воздухаª, из анекдота, из неприличной шутки, из

«ишачьего крикаª.

Одно время Пиросман торговал молоком на задворках майдана и кое-как

перебивался на свой нищенский доход. Но и это занятие претило ему.

Он любил живопись, только живопись, и, прежде всего, разрисовал всю свою

лавку, как пышный цветок. Первые свои картины он раздаривал и бывал счастлив, когда

их охотно брали.

Иногда он спускал свои картины, или, как их называли на майдане, «картинкиª,

перепродавцам всяких мало кому нужных вещей. Такие вещи, как говорится, были «на

любителяª и назывались загадочным иностранным еловом «брик-а-браª. По мнению

перепродавцов, это было очень красивое и заманчивое слово, тем более что оно было не

понятно ни самим перепродавцам, ни Пиросману, ни покупателям.

Но ставка на это слово не удалась. Покупатели сильно удивлялись, даже пугались и

картин не брали. Перепродавцы же платили Пиросману за его картины гроши.

И Пиросман голодал. Иногда он присаживался у стены какого-нибудь дома или у

ствола старого, как мир, пыльного дерева и сидел тихо, пока у него не переставала

кружиться голова.

Пришлось вернуться на родину, в деревню, где на Пиросмана неизбежно должна

была обрушиться вся тяжесть бытовых и семейных традиций.

Свой дом в деревне Пиросман тоже расписал сверху донизу, к великому

восхищению сородичей и соседей.

Потом Пиросман устроил в этом доме пир. После этого он написал четыре

картины, изображающие этот деревенский праздник. Пир был удивителен тем, что

вопреки большинству пиров на нем не было богачей. Гости стояли, сидели и лежали,

высоко подняв рога с вином. Эта живописная и нарядная толчея была написана

Пиросманом очень смело.

Наконец, Пиросман придумал удачный, как ему казалось, выход. Он вернулся в

Тифлис и начал писать яркие вывески для духанов за несколько обедов с вином и

несколько ужинов. Часть заработка он брал деньгами, чтобы покупать краски и платить за

ночлег.

Но на материалы денег никогда не хватало. Духанщики охотно снимали старые

жестяные вывески и предлагали писать на них, предварительно замазав почерневшую

раскраску. Но Пиросмани не соглашался на это.

Жестяные вывески ржавели. А Пиросман знал, что какой бы он ни был неученый

художник, или, как говорят русские, самоучка, но по силе и чистоте красок и рисунка он

мог бы, пожалуй, потягаться с некоторыми большими художниками (он видел хорошие

репродукции их картин). Может быть, даже с самим Делакруа, - об атом французе ему

много рассказывал один гимназист, тоже мечтавший стать художником.

Материала не было, и Пиросман начал писать на том единственном, что

находилось всегда под рукой в каждом, даже самом дешевом духане, - на простой

клеенке, снятой со столика.

Клеенки были черные и белые. Пиросман писал, оставляя там, где это было нужно,

незакрашенные куски клеенки.

Потом он применил этот прием и для портретов. Впечатление от некоторых вещей,

сделанных в такой манере, было необыкновенным.

Я навсегда запомнил его клеенку «Князьª, где бледный старик в черной черкеске

стоит с рогом в руках на скудной земле. Позади него виден доведенный почти до

топографической схемы горный Кавказ. Черкеска князя как раз и была непрописанным

куском клеенки глубокого черного цвета, особенно резкого в рассветном тусклом

освещении. Я никак не мог понять, какими красками было передано это освещение.

За такие портреты, как этот, Пиросман в лучшие свои времена получал двадцать-

тридцать рублей.

Посетителям нравились вывески Пиросмана

- прозрачный виноград, тыквы,

оранжевая хурма, кудрявые мандариновые сады и богатые натюрморты из разных травок,

баклажанов, шашлыков, сыра и жареной рыбы «локоª.

Но бесконечно писать эти натюрморты для вывесок Пиросман не мог.

Чрезмерность, как всегда, вызывала скуку. Тогда Пиросман начал писать на вывесках

многолюдные пирушки на траве, на узких крестьянских скатертях. На вывесках появились

люди, пейзаж и животные, главным образом многотерпеливые ишаки.

Иногда Пиросман сообща с хозяином придумывал для духана название. Чем

замысловатее было название, тем больше оно нравилось.

Пиросман, усмехаясь, писал: «Шашлыки по-электрическиª или «Одному не надо

питьª.

Особенно любили такие броские названия в грузинской провинции, где-нибудь в

Озургетах, Ахалкалахах или Сагареджо.

Я уже не застал Пиросмана: он умер до моего приезда в Тифлис.

Пиросман оставил огромное живописное богатство. Его картины ряд лет собирал

Кирилл Зданевич, собирал буквально по крохам. Он разыскал почти всего Пиросмана, он

спас работы прекрасного народного художника, совершил подлинный подвиг и

впоследствии подарил собрание картин Пиросмана государству, иными словами - народу.

В 1913 году Кирилл Зданевич встретился в Петрограде с художниками Гончаровой

и Ларионовым. Они приехали в Петроград из Молдавии и привезли смешные и очень

живописные вывески, найденные ими в Тирасполе.

Вывески очень понравились Кириллу Зданевичу. Вскоре в Тифлисе он увидел еще

более живописную вывеску в духане «Варягª и купил ее. Она была написана неизвестным

живописцем Нико Пиросманишвили.

У Кирилла были знакомства с крестьянами, духанщиками, бродячими

музыкантами, сельскими учителями.

Всем им он поручал разыскивать для него картины и вывески Пиросмана.

Первое время духанщики продавали вывески за гроши: Но вскоре по Грузии

прошел слух, что какой-то художник из Тифлиса скупает их якобы для заграницы, и

духанщики начинали набивать цену.

И старики Зданевичи и Кирилл были очень бедны в то время. При мне был случай,

когда покупка картины Пиросмана посадила всю семью на хлеб и воду. Мария бегала на

Дезертирский базар продавать последние серьги или последний жакет. Кирилл носился по

Тифлису в надежде перехватить хоть немного деньжат, старик брал со своих недорослей

плату вперед.

Наконец хмурый Кирилл (чем больше он бывал растроган, тем сильнее хмурился)

принес картину, молча развернул ее, сказал: «Ну, каково?ª - и картина после этого

несколько дней провисела на почетном месте в гостиной.

После этого Кирилл отсыпался от волнений, а потом началось паломничество

любителей живописи. Из моей комнаты были слышны все разговоры в гостиной, и я

вскоре знал назубок истории всех новых картин.

Мое знакомство с Пиросманом началось с первого же дня моей жизни в Тифлисе.

Как я уже говорил, стены моей комнаты были завешаны от верхнего карниза до

плинтуса клеёнками Пиросмана.

В день приезда я только мельком взглянул на них. К тому же в комнате было

сумрачно от зимнего тифлисского дня. Но все же меня все время не оставляла непонятная

тревога, как будто меня быстро провели за руку через удивительную, совершенно

причудливую страну, как будто я уже се видел или она мне давно приснилась, и с тех пор

я никак не дождусь, чтобы осмотреться в этой стране, прийти в себя и узнать ее во всех

подробностях.

Я уснул с тревогой на сердце. Тревогой от незнакомых картин, они молча

окружали меня и, как мне казалось, не спускали с меня глаз.

Проснулся я, должно быть, очень рано. Резкое и сухое солнце косо лежало на

противоположной стене.

Я взглянул на эту стену и вскочил. Сердце у меня начало биться тяжело и быстро.

Со стены смотрел мне прямо в глаза - тревожно, вопросительно и явно страдая, но

не в силах рассказать об этом страдании - какой-то странный зверь - напряженный, как

струна.

Это был жираф. Простой жираф, которого Пиросман, очевидно, видел в старом

тифлисском зверинце.

Я отвернулся. Но я чувствовал, я знал, что жираф пристально смотрит на меня и

знает все, что творится у меня на душе.

Во всем доме было мертвенно тихо. Все еще спали. Я отвел глаза от жирафа, и мне

тотчас же показалось, что он вышел из простой деревянной рамы, стоит рядом и ждет,

чтобы я сказал что-то очень простое и важное, что должно расколдовать его, оживить и

освободить от многолетней прикрепленности к этой сухой, пыльной клеенке.

Внезапно во дворе раздался отчаянный, нечеловеческий крик:

«Мацони!!

Мацони!!ª Так отчаянно, почти рыдая, кричали почему-то все продавцы мацони

кавказской простокваши. Они развозили свой товар по городу, навьючивая переметные

сумы с кувшинами мацони на черных и таких пыльных осликов, будто все прохожие

долго вытирали о них ноги, как о половики.

Я вздрогнул от крика мацонщика и застонал. Но дрожь не проходила. Я все сильнее

стонал, стараясь сдержаться. Жираф ушел в тусклую клеенку. Белое солнце било в косяки

окон, солнце Кахетии, и я увидел около себя испуганную Марию, увидел косо срезанную

на ее щеке прядь каштановых блестящих волос, потом увидел Валентину Кирилловну.

Она внимательно смотрела на меня поверх очков. Тогда я понял, что меня схватил -

теперь уже в Тифлисе - жестокий припадок малярии.

Валентина Кирилловна ушла, а Мария положила мне на лоб холодную мокрую

повязку, наклонилась ко мне и прижалась щекой к моим губам, чтобы попробовать,

сильный ли у меня жар. И я с благодарностью ощутил это деловое прикосновение, как

отдаленную, мимоходом брошенную ласку.

Вскоре я знал уже почти все картины Пиросмана. Они помогли мне понять и

полюбить Кавказ - сложную и мозаически прекрасную страну.

Пиросман стал для меня живописной и свободной в своем выражении

энциклопедией Грузии, ее людей, ее истории и природы.

Панорамы Кавказа, начиная от магической лунной ночи над Тифлисским

арсеналом и кончая выжженной панорамой гор у ног Шамиля, запомнились мне на всю

жизнь.

Сотни худых пиросмановских крестьян, веселых виноградарей, бедных и робких

женщин, рыбаков, спесивых богачей с толстыми усами, тифлисских дворников с такими

же косматыми бородами, как и их растрепанные метлы, равнодушных музыкантов

толпились в квартире Зданевичей на слегка пыльных клеенках. Время от времени кто-

нибудь вспоминал то об одной, то о другой картине и рассказывал о ней что-нибудь

интересное.

Большей частью на картинах Пиросмана были люди, но особое место занимали на

них и разные звери: львы, газели, буйволы, жирафы, верблюды и безответные друзья

художника - ишаки.

Искусство всегда берет человека за сердце и чуть сжимает его. И человек никогда

не забудет этого явного прикосновения прекрасного.

Человек не забудет того состояния душевной полноты и крылатости, которое

иногда дает ему одна - только одна! - строчка великолепных стихов или картина,

пережившая несколько столетий для того, чтобы донести до нас свою красоту.

Если бы я не знал Пиросман, я бы видел Кавказ недопроявленным, как слабый

снимок, без красок и теней, без деталей и контуров и без синеющей мглы его

полувосточных и полуевропейских пространств.

Пиросман наполнил для меня Кавказ соком плодов и резкостью сухих красок. Он

приобщил меня к этой стране, где одновременно с радостью ощущаешь легкую и

непонятную грусть. Так блестят весельем и сдержанной грустью глаза грузинских

красавиц. Они обычно быстро и легко исчезают в толпе, эти красавицы, хотя к ним

обращена нежная просьба поэта:

Оглянись на меня, генацвале!

Генацвале, оглянись на меня!

Это летнее утро поначалу ничем не отличалось от других. Все так же неумолимо,

испламеняя все вокруг, подымалось из Кахетии солнце, так же рыдали ишаки,

привязанные к телеграфным столбам, такие же свирепого вида черноусые люди

проходили по улицам с большими бидонами и неохотно покрикивали: «Нафт! Нафт!ª,

предлагая хозяйкам керосин.

Все было, как всегда: Кура шумела у мельниц около Ишачьего моста и жидко

позванивали полупустые трамваи.

Утро еще дремало в одном из переулков в Сололаках, тень лежала на серых от

времени деревянных невысоких домах.

В одном из таких домов были распахнуты на втором этаже маленькие окна, и за

ними спала Маргарита, прикрыв глаза рыжеватыми ресницами.

Как в жидком стекле, виднелись над Сололаками гора Давида, фуникулер и могила

Грибоедова. Она заросла плющом. Я часто ходил на гору Давида, на священную

Мтацминду и видел там могилы великих грузинских поэтов - Ильи Чавчавадзе и Акакия

Церетели. Их лиризм и одновременная склонность к сарказму придали особую глубину

грузинской литературе и окружили ее резким и тонким воздухом классической ясности.

Потом гора Мтацминда стала грузинским Некрополем. Там был похоронен удивительный

по нежности и по широт ума наш современник Тициан Табидзе.

Да, но я отвлекся.

В общем, утро было бы действительно самым обыкновенным, если не знать, что

это было утро дня рождения Нико Пиросманишвили и если бы именно в это утро в узком

переулке в Сололаках не появились арбы с редким и легким грузом.

Груз этот был, очевидно, настолько легок, что арбы даже не скрипели под ним, а

только чуть слышно погромыхивали, подскакивая на крупных камнях мостовой.

Арбы были доверху нагружены срезанными обрызганными водой цветами. От

этого казалось, что цветы покрыты сотнями крошечных радуг.

Арбы остановились около дома Маргариты. Аробщики, вполголоса

переговариваясь, начали снимать охапки цветов и сваливать их на тротуар и мостовую у

порога.

Когда первые арбы отъехали и вся мостовая была ужо усыпана цветами, на смену

первым арбам появились вторые. Казалось, арбы свозили сюда цветы не только со всего

Тифлиса, но и со всей Грузии.

Запах цветов заполнил сололакскую улицу. В окнах появились первые хозяйки.

Они торопливо расчесывали смоляные волосы и жадно смотрели на удивительное

зрелище: аробщики, самые обыкновенные аробщики, а но легендарные погонщики из

«Тысячи и одной ночиª загружали цветами всю улицу, как будто хотели засыпать ими

дома до второго этажа.

Смех детей и возгласы хозяек разбудили Маргариту. Она села на постели и

вздохнула. Целые озера запахов - освежающих, ласковых, ярких и нежных, радостных и

печальных

- наполнили воздух. Это был, возможно, запах небесных пространств,

оставшийся после медленного прохождения ночной звездной сферы над нашей землей,

или запах зародыша, замкнутого в течение долгого времени под оболочкой

обыкновенного цветочного семени, а теперь освобожденного водой, теплом и крепкими

солями земли.

С обеих сторон при входе в переулок уже собрались и шумели толпы. Люди

глазели на непонятное зрелище.

Непонятность того, что произошло, смущала людей, и потому никто не решался

первым ступить на этот цветущий ковер, доходивший людям до самых колен.

Что же касается маленьких детей, то они могли даже заблудиться в этих цветочных

грудах. Поэтому женщины, полные восхищения и гордости от сознания тайны,

приблизившейся вплотную к их стертым, знакомым до последней трещины порогам (а

они знали все трещины потому, что им приходилось часто мыть эти пороги), крепко

держали за руки детей и не отпускали их от себя.

Каких цветов тут только не было! Бессмысленно их перечислять!

Поздняя иранская сирень. Там в каждой чашечке скрывалась маленькая, как

песчинка, капля холодной влаги, пряной на вкус. Густая акация с отливающими серебром

лепестками. Дикий боярышник - его запах был тем крепче, чем каменистее была почва, на

которой он рос. Нежная синяя вероника, бегония и множество разноцветных анемон.

Изящная красавица жимолость в розовом дыму, красные воронки ипомеи, лилии, мак,

всегда вырастающий на скалах именно там, где упала хотя бы самая маленькая капля

птичьей крови, настурция, пионы и розы, розы, розы всех размеров, всех запахов, всех

цветов - от черной до белой и от золотой до бледно-розовой, как ранняя заря. И тысячи

других цветов.

Взволнованная Маргарита, еще ничего не понимая, быстро оделась. Она надела

свое самое лучшее, самое богатое платье и тяжелые браслеты, прибрала свои бронзовые

волосы и, одеваясь, улыбалась, сама не зная чему, Потом она засмеялась, потом слезы

появились у нее на глазах, но она не вытирала их, а только стряхивала быстрым

движением головы. Слезинки разлетались от этого в разные стороны и долго еще горели

на ее платье.

Она догадывалась, что этот праздник устроен для нее. Но кем? И по какому

случаю? И тут она вспомнила, что сегодня, кажется, день рождения Пиросмана. Может

быть, все эти горы цветов он прислал ей в память этого полузабытого дня.

Но почему прислал в день не ее, а своего рождения?

В это время единственный человек, худой и бледный, решился переступить

границу цветов и медленно пошел по цветам к дому Маргариты.

Толпа узнала его и замолчала. Это был нищий художник Нико Пиросманишвили.

Где он только взял столько денег, чтобы купить эти сугробы цветов? Столько денег!

Он шел к дому Маргариты, прикасаясь рукой к стенам.

Все видели, как навстречу ему выбежала из дома Маргарита - еще никогда никто

не видел ее в таком блеске красоты, - обняла Пиросмана за худые, больные плечи и

прижалась к его старому чекменю.

- Почему, - спросила Маргарита, задыхаясь, - почему ты подарил мне эти горы

цветов в день своего рождения? Я ничего не понимаю, Нико.

Пиросмани не ответил. Но Маргарита всем существом, всеми нервами, всей

кровью, бившейся в ее теле, поняла и без его ответа силу его любви и впервые крепко

поцеловала Нико в губы. Поцеловала перед лицом солнца, неба и простых людей -

жителей тифлисского квартала Сололаки.

Некоторые люди отворачивались, чтобы скрыть слезы. Люди думали, что большая

любовь всегда найдет дорогу к любимому, хотя бы и холодному сердцу. Потому что все

знали, что Пиросман любил Маргариту, но она совсем не любила его, а только жалела за

его горькую и неудачную жизнь.

Историю любви Пиросмана рассказывают по-разному. Я повторил один из этих

рассказов. Я коротко записал его, не придавая чрезмерного значения его сугубой

подлинности. Пусть этим занимаются придирчивые и скучные люди.

2 вариант

А.Н. Майков

Емшан^*

Степной травы пучок сухой,

Он и сухой благоухает!

И разом степи надо мной

Всё обаянье воскрешает...

Когда в степях, за станом стан,

Бродили орды кочевые,

Был хан Отрок и хан Сырчан,

Два брата, батыри лихие.

И раз у них шел пир горой -

Велик полон был взят из Руси!

Певец им славу пел, рекой

Лился кумыс во всем улусе.

Вдруг шум и крик, и стук мечей,

И кровь, и смерть, и нет пощады!

Всё врозь бежит, что лебедей

Ловцами спугнутое стадо.

То с русской силой Мономах

Всесокрушающий явился;

Сырчан в донских залег мелях,

Отрок в горах кавказских скрылся.

И шли года... Гулял в степях

Лишь буйный ветер на просторе...

Но вот - скончался Мономах,

И по Руси - туга и горе.

Зовет к себе певца Сырчан

И к брату шлет его с наказом:

"Он там богат, он царь тех стран,

Владыка надо всем Кавказом,-

Скажи ему, чтоб бросил всё,

Что умер враг, что спали цепи,

Чтоб шел в наследие свое,

В благоухающие степи!

Ему ты песен наших спой,-

Когда ж на песнь не отзовется,

Свяжи в пучок емшан степной

И дай ему - и он вернется".

^* Рассказ этот взят из Волынской летописи. Емшан - название душистой травы, растущей

в наших степях, вероятно полынок (примечание А.Н. Майкова).

Отрок сидит в златом шатре,

Вкруг - рой абхазянок прекрасных;

На золоте и серебре

Князей он чествует подвластных.

Введен певец. Он говорит,

Чтоб в степи шел Отрок без страха,

Что путь на Русь кругом открыт,

Что нет уж больше Мономаха!

Отрок молчит, на братнин зов

Одной усмешкой отвечает,-

И пир идет, и хор рабов

Его что солнце величает.

Встает певец, и песни он

Поет о былях половецких,

Про славу дедовских времен

И их набегов молодецких,-

Отрок угрюмый принял вид

И, на певца не глядя, знаком,

Чтоб увели его, велит

Своим послушливым кунакам.

И взял пучок травы степной

Тогда певец, и подал хану -

И смотрит хан - и, сам не свой,

Как бы почуя в сердце рану,

За грудь схватился... Все глядят:

Он - грозный хан, что ж это значит?

Он, пред которым все дрожат,-

Пучок травы целуя, плачет!

И вдруг, взмахнувши кулаком:

"Не царь я больше вам отныне!-

Воскликнул.- Смерть в краю родном

Милей, чем слава на чужбине!"

Наутро, чуть осел туман

И озлатились гор вершины,

В горах идет уж караван -

Отрок с немногою дружиной.

Минуя гору за горой,

Всё ждет он - скоро ль степь родная,

И вдаль глядит, травы степной

Пучок из рук не выпуская.

1874

1 вариант

А.И. Герцен

ТРАГЕДИЯ ЗА СТАКАНОМ ГРОГА

Тебе, друг мой Тата,

дарю я этот рассказ

в память нашего свидания

в Неаполе.

28 сентября 1863 г.

Очерки, силуэты, берега беспрерывно возникают и теряются,

- вплетаясь своей

тенью и своим светом, своей ниткой в общую ткань движущейся с нами картины.

Этот мимо идущий мир, это проходящее, все идет я все не проходит

- а остается

чем-то всегдашним. Мимо идет, видно, вечное

- оттого оно и не проходит. Оно так и

отражается в человеке. В отвлеченной мысли

- нормы и законы; в жизни - мерцание

едва уловимых частностей и пропадающих форм.

Но в каждой задержанной былинке несущегося вихря те же мотивы, те же силы,

как в землетрясениях и переворотах, - и буря в стакане воды, над которой столько

смеялись, вовсе не так далека от бури на: море, как кажется.

Я искал загородный дом. Утомившись одними и теми же вопросами, одними и

теми же ответами, я взошел в, трактир, перед которым стоял столб, и на столбе

красовался портрет Георга IV - в мантии, шитой на манер той шубы, которую носит

бубновый король, в пудре, с взбитыми волосами и с малиновыми щеками. Георг IV,

повешенный, как фонарь, и нарисованный на большом железном листе, - не только

видом напоминал путнику о близости трактира, но и каким-то нетерпеливым скрежетом

петлей, на которых он висел.

Сквозь сени был виден сад и лужайка для игры в шары,- я прошел туда. Все было

в порядке, - то есть совершенно так, как бывает в загородных трактирах под

Лондоном. Столы и скамьи под трельяжем, раковины в виде руин, цветы, посаженные

так, чтоб вышел узор или буква; лавочники сидели за своими столами с супругами

(может быть, не с своими) и тяжело напивались пивом, сидельцы и работники играли

шарами - тяжести и величины огромного пушечного ядра, не выпуская из рта трубки.

Я спросил стакан грогу, усаживаясь в стойло под трельяжем.

Толстый слуга в очень истертом и узком черном фраке, в черных и

лоснящихся панталонах приподнял голову и вдруг, как обожженный, повернулся в

другую сторону и закричал: "Джон, водки и воды в восьмой номер!" Молодой, неловкий

и рябой до противности малый принес поднос и поставил передо мной.

Как ни быстро было движение толстого служителя, но лицо его мне

показалось знакомо; я посмотрел, - он стоял спиной ко мне, прислонясь к дереву.

Фигуру эту я видел... но, как ни ломал себе голову, вспомнить не мог; удрученный,

наконец, любопытством и улучив минуту, когда Джон побежал за пивом, - я позвал

слугу.

- Yes, sir!¹ - отвечал спрятавшийся за дерево слуга, и, как человек, однажды

решившийся на трудный, но неотвратимый поступок, как комендант, вынужденный

¹ Да, сэр! (англ.)

сдать крепость,

- он бодро и величественно подошел ко мне, несколько помахивая

грязной салфеткой.

Эта величественность и показала мне, что я не ошибся, что я имею дело с старым

знакомым.

...Три года тому назад останавливался я на несколько дней в одном

аристократическом отеле на Isle of Wight². В Англии эти заведения не отличаются ни

хорошим вином, ни изысканной кухней, а обстановкой, рамами и - на первом плане

прислугой. Официанты в них совершают службу с важностию наших действительных

статских советников прежнего времени - и современных камергеров при немецких задних

дворах.

Главным Waiter'ом в "Royal Hotel"³ был человек неприступный, строгий к

гостям, взыскательный к живущим, он бывал снисходителен только к людям,

привычным к отельной жизни. Новичков он не баловал и вместо ободрения - взглядом

обращал назад дерзкий вопрос: "Как могут котлета с картофелем и сыр с латуком

стоить пять шиллингов?" Во всем, что он делал, была обдуманность, потому что он

ничего не делал спроста. В градусе поворота головой и глазами и в тоне, которым он

отвечал "Yes, sir", можно было до мелочи знать лета, общественное положение и

количество издерживаемых денег господина, который звал.

Раз, сидя один в кабинете с открытым, окном, я его спросил, позволяют ли здесь

курить. Он отступил от меня к двери - и, выразительно глядя на потолок, он сказал мне

голосом, в котором дрожало негодование:

- Я, sir, не понимаю, sir, что вы спрашиваете?

- Я спрашиваю, можно ли курить здесь? - сказал я, поднимая голос, что всегда

удается с вельможами, служащими в Англии за трактирным, а в России за

присутственным столом.

Но это был не обыкновенный вельможа, - он выпрямился, но не потерялся, а

отвечал мне с видом Каратыгина в Кориолане:

- Не знаю, в мою службу, сэр, этого не случалось, таких господ не бывало, - я

справлюсь у говернора⁴...

Не нужно и говорить, что "губернатор" велел меня за такую дерзость

конвоировать в душный smoking room⁵, куда я не пошел.

Несмотря на гордый нрав и на постоянно бдящее чувство. Своего достоинства и

достоинства "Royal Hotel", главный Waiter сделался ко мне благосклонен, и этому я

обязан не личным достоинствам, а месту рождения - он узнал, что я русский. Имел ли он

понятие о вывозе пеньки, сала, хлеба и казенного леса, я не могу сказать, - но он

положительно знал, что Россия высылает за границу огромное количество князей и

графов и что у них очень много денег. (Это было до 19 февраля 1861 года.)

Как аристократ по убеждениям, по общественному положению и по

инстинктам, - он с удовольствием узнал, что я русский. И, желая поднять себя в моих

глазах и сделать мне приятное, он как-то, грациозно играя листком плюща, висевшего

над дверью в сад, обратился ко мне с следующей речью:

- Дней пять тому назад я служил вашему великому князю, - он приезжал с ее

величеством из Осборна.

- А!

- Ее величество, His Highness⁶ кушали лэнч⁷, ваш эрчдюк⁸

- очень хороший

молодой человек,

- прибавил он, одобрительно закрывая глаза, и, ободрив меня таким

образом, поднял серебряную крышку, под которой не простывала цветная капуста.

² острове Уайт (англ.).

³ официантом в "Королевском отеле" (англ.)

⁴хозяина (от англ. governor).

⁵ курительный зал (англ.)

⁶ Его величество (англ.)

Литература (с ответами). Всероссийская олимпиада школьников в Москве (2020-2009 год) - часть 28