|
|
содержание .. 4249 4250 4251 4252 ..
-Имя у вас красивое, Алиса Бруновна. А с кэрролловской Алисой у вас есть что-то общее в характере? -Наверное, любопытство невероятное. Я ведь из породы кошачьих. Я была когда-то кошкой в прошлой жизни. -Вы верите в переселение душ? -А? -В переселение душ верите? -Нет, я не буддистка, но мне нравится такая постановка вопроса. -Почему? -Почему надо исчезать? Я не хочу исчезать совсем. -А-а. Может, у вас и получится, заслужили. -Там знают, что я заслужила. Может быть, я вообще какой-нибудь лягушкой заслужила стать. -Но скорее все-таки царевной-лягушкой, да? -Насчет царевны - это тоже сомнительно. Но хотя бы... хотя бы кошкой. (Музыка из кинофильмов) -Вы до войны жили, Алиса Бруновна, на углу Мойки и Гороховой, да? Правильно я помню? -Угол Мойки и Гривцова, тогда Демидова переулка. -Давайте начнем по порядку. Эти пять лет до войны вы хорошо помните? -Да! Это были замечательные годы! -То есть вы считаете, что это было счастливое время? -С моей точки зрения, да. Я была очень счастливой тогда. Я была очень счастливой маленькой девочкой. Мне не было еще шести лет, когда началась война. Это довольно сознательный возраст, чтобы помнить. -Конечно. -Я помню, как все дети высыпали во двор и играли между поленницами. Тогда же дрова лежали во дворе. Двор был большой, и там сооружались какие-то... -Крепости? -Дворцы, дома. Мальчишки там в войнушку играли, а мы делали магазин: из бумажек кулечки делали, сыпали песочек, продавали, получали денежки. -Это была интереснейшая пора! А потом, проголодавшись, мы кричали: "Булки с маслом и с песком! Булки с маслом и с песком!" Хором. И бабушка нам давала булочки с маслом и с песком. Это пирожное! -Если из нынешнего времени посмотреть: какие были самые страшные, тяжелые годы? -Самое тяжелое было, конечно, время блокады. Но и тогда внутри я это не осознавала, потому что все как-то строилось по обстоятельствам. И там были свои маленькие радости: это тоже была радость - получить кусочек хлеба. На столе стоял самовар. Его грели углями из печурки, которая обогревала нас. Был кипяточек. Я рассказывала про это. Господи, что я повторяюсь! Мне стыдно без конца повторяться. -Ну пожалуйста, пожалуйста, расскажите. -Как у хорошей немецкой хозяйки, у нее всегда было много специй. Соседи бегали, просили: Шарлотта, дай немножко перца, кончился, или что-то такое. Эти специи опускались в кружечку с кипятком, и получался какой-то напиток. То ли это была лимонная кислота, то ли это гвоздика. Это было прекрасно, это все было подарком тогда. -Вам никогда не хотелось подглядеть, где бабушка прячет хлеб, чтобы тихонечко залезть и съесть его? -Не припоминаю такого. Когда уже было сильно голодно, в самую тяжелую пору, какая-то была анемия: уже ничего не хотелось, хотелось только лежать. -Отсутствие еды вы как выносили, легко или нет? -Во-первых, это происходило постепенно. Это не то что вдруг - раз, и ничего. Сначала что-то добывали, ходили на рынок, на толкучку, меняли одежду. У каждого было что отдать. -То есть тогда в Ленинграде были люди, у которых была еда? -Конечно. Например, в нашем подъезде, еще до того как его разбомбили и мы переехали в другую комнату, жила тетка. Она работала на хлебозаводе. -А, ну понятно. -Как она умудрялась, в каких тайниках своего организма выносить оттуда хлеб понемножку? И она его продавала за что-то. Все с себя поснимали все что можно, до необходимых вещей, все было продаваемо. Это назвалось "менять" - пальто, или шубку, или воротник, еще стоящий внимания, скажем, на кусочек шпика. -А в войну из развлечений что у вас было? Чтение, наверное, да? -Мне принесли, не знаю кто. А, у нас соседка была дворничиха. Она же обязана была делать обход по квартирам. -У нее, наверное, были ключи от квартир? -От квартир покинутых. И она мне принесла потрясающую куклу с фарфоровым лицом, большую, в красивом атласном наряде. И принесла книжку "Лизочкино счастье" Чарской. Так как это была единственная книжка, которая была у меня в руках, то, как только я доходила до последней странички, я ее переворачивала на первую и снова читала, без конца. -Я читал, что вы в кухне ставили табуретку, вставали на нее и дирижировали "оркестром" - музыкой из радио. -Это была черная тарелка. Карандашиком я дирижировала все симфонии, пела все оперы. Классика в основном была моей страстью. А тогда ничего кроме классики и не звучало. -А почему вы тогда не стали музыкантом или певицей? -Папино, скорее всего, влияние. -Папино? Почему? -Когда я заканчивала школу, последний курс, мы виделись с папой очень часто, беседовали, совершали прогулки и так далее. Он мне сказал: "Думаю, что тебе лучше идти в театральный институт, там ты сможешь использовать свои вокальные склонности. -А почему он так сказал? -Я была очень маленькая, я была совсем как муха. "Для оперы нужна фактура", - так он мне сказал. Хотя там тоже можно играть. -Вы пошли в театральный институт. Там вам не говорили, что вы блатная, что вас приняли из-за папы сюда? -Говорили, говорили: блатная. Первое время, пока я не осердилась. -Это как? -А вот так. Сказала: "Докажу! Что бы ни говорили, докажу, что я сама по себе". Я очень старалась. -Вы учились у Зона. Борис Вульфович был легендарной личностью. -Феноменальной. -Опишите его. Каким он человеком был? -Он был очень стильный, аккуратный, педантичный, бесконечно добрый, потому что за очками, за линзами невозможными были добрые-предобрые глаза. Их можно было разглядеть, в их доброте можно было сразу убедиться. И умница. Все время рассказывал про Станиславского, про свои визиты на курсы и мастер-классы Станиславского. -А с кем вы учились в одной группе? Из известных сейчас актеров? -Юра Родионов, который в Пушкинском театре очень много и хорошо работал. Риточка Батаева, которая в ТЮЗе работала. Василькова Нина, которая была принята в БДТ. -Карасев. -Карасев... Карасев был взят в Театр им. Комиссаржевской, а потом в Москву рванул. -Но сначала-то ведь... -И там выучился на журналиста. -Но сначала-то ведь вы поженились, так ведь? -Ну, тоже, какая мелочь! Он на меня страшно обиделся. Я сказала, что это была старая студенческая любовь, она продлилась полтора-два года. Вот и все. И я даже где-то ляпнула: "черновик". -Ничего себе! -А он обиделся. -А вы что, не могли жить без штампа в паспорте? -Родители тогда относились к этому не так легко, как сейчас, поэтому нам надо было расписаться. Мы и расписались-то потихонечку, никому ничего не сказали. А потом постфактум, так сказать, предъявили бумажки. Тогда не давали так много времени на размышление. Мы прибежали в загс в перерыве между лекциями. Я даже помню, что я поставила себе мощное чернильное пятно на юбку. -Но все-таки полтора года счастья, да? -Поначалу да, конечно, это было счастье. Счастье, ревность и так далее. Еще неокрепшие души были. -А почему расстались? Прошла любовь? -Расстались, потому что я снова влюбилась! Вот так. Если устраивает вас такой вариант. -Да, мне кажется, это правильный ответ. -Я думала, вы этой темы не коснетесь. Это было очень наивно с моей стороны. -Но это правда, что вы снова влюбились, да? -Влюбилась, конечно, и сильно. Мы еще не разошлись, когда я уже влюбилась в Игоря Петровича. -Владимирова? -Но я влюбилась пока на расстоянии. Два года мы работали над спектаклями, а я была влюблена, влюблена мертвецки! Мне жарко от вашего камина. -Ну ладно, Алиса Бруновна, давайте выйдем на улицу и там продолжим. А если еще раз вернуться к институту, вы там были комсомолкой? -По-моему, да. -А в партии были? -В партии я не была. -Нет? Не предлагали? -Предлагали. -Почему не пошли? -Тогда не давали звания народного артиста СССР, если ты не член партии. Меня вызвали в райком партии, в Аничковом дворце он тогда был. Там был очень милый секретарь. Он сказал: "Алиса Бруновна, надо в партию вступать". Я говорю: "Как вы думаете, могу я вступить в партию вот в этом аспекте?" Вытаскиваю крест. Он сказал: "Я понял. Спасибо. До свидания". -Тогда вопрос следующий: вы к религии как относитесь? -К религии или к вере? -К вере. -К вере? -К Богу. -Я уже не такая наивная, чтобы думать, что это дедушка с бородой. Это субстанция энергетическая. Мы ее либо пополняем, либо истощаем. Если мне удалось для себя определить, что это есть, то я этим и пользуюсь по мере возможности. Потому что очень часто, если я нахожусь в творческом напряжении, то я слышу, как от меня отлетает в зал какая-то стрела. Я ее физически ощущаю. Когда она молчит, я начинаю жутко печалиться, что я уже не в состоянии ее послать в зал. Это печалит. -Вы после института работали несколько лет в Театре им. Комиссаржевской. У вас от того времени не осталось никаких неприятных эмоций? -Нет. -Нет? Это же неправда. -Значит, это осталось в тайне от меня. -Неужели вам нравилось тогда играть роли мальчиков и девочек? Неужели вы не страдали, когда роли, о которых вы мечтали, отдавали другим актрисам? Например, Эмме Поповой. Когда вам говорили, что вам надо терпеть и ждать. И, может быть, выпадет случай, что вам вдруг повезет. -Я это понимала. Но я только пришла, а Эмма уже шесть лет в театре. Я порыдала немножко, но не настолько, чтобы иметь негативные эмоции в результате. -Если бы не было этих переживаний, вы были бы лучше или хуже как человек и как актриса? Как вы думаете? -Господи, разве я могу судить об этом? Всякая эмоция - отрицательная или положительная, всякое потрясение - положительное или отрицательное - это все материал для актерской профессии. Я это пережила, и я это знаю. И если мне это понадобится, из моего бункера я обязательно это вытащу и использую. Главное - заваливать побольше в этот бункер всяческих острых моментов жизни. Ведь они становятся потом исходными данными для того, что срифмуется в роли. -А сердце не жалко? -Я его не спрашивала. -Вы же его надрываете. -Видите, сколько я прожила на белом свете. Мне и самой уже надоело, а я все живу. Оно все пока что тикает. -Да ладно, надоело! Вы помните свой первый выход на сцену? Какой он был для вас, ощущенчески? -Пожалуй, помню. Я играла Гого - мальчика из Франции, приехавшего в Россию, немножко обалдевающего от каких-то жизненных... -Несовпадений. -Сложностей, скажем так. Я помню, что это было замечательно. Волнение и восторг, конечно. Я очень к этому готовилась, до сих пор помню французский текст. (По-французски) ...рубль, мсье. Может быть, я неправильно говорю... -Я не знаю французского. -Вы нет, но кто-то, может быть, знает и скажет: "Ну и дура!" Но я помню это вот уже 65 лет. "Немножко. Ну хотя бы рубль". (По-французски) "Не правда ли, вы мой папа?" Я помню, мне надо было выучить французский текст, потому что мальчишка почти не говорил по-русски. Там были, конечно, русские тексты какие-то. Это была роль со словами, хотя и маленькая. -Такой вопрос, может, и странный: человек плохой может быть хорошим артистом, как вы думаете? -Наверное, может, если он талантлив. -А талант разве не погибает от столкновения с плохими чертами характера? -Со временем, талант надо сберечь. Если ты почувствовал, что в тебе есть нечто, что выходит за рамки обычных способностей, то ты должен сделать над собой гигантские усилия, чтобы это сберечь. А если ты не понимаешь, что ведешь себя недостойно, что нарушаешь заповеди Господни или совершаешь какие-то подлости, то у тебя это потихонечку отберут. Ты даже не заметишь, как отберут. Пускай тогда не удивляется, когда у него отберут искру Божию, там. -Это обязательно. Когда-то в Ленинграде был знаменитый артист, Бруно Фрейндлих. И у него была, по-моему, невзрачная дочь. А сейчас мы Бруно Фрейндлиха воспринимаем как папу великой Алисы Фрейндлих. "Все в нашем мире меняется", - сказал как-то... -Захаров. -А вам нравится, что все меняется в нашем мире, да? -То, что меняется, мне нравится. -И что поменялось таким образом, тоже нравится, правда? -Разные амплуа у нас были, разные роли мы играли. Нас сравнивать нельзя. Он был замечательный актер, очень тонкий. Он работал в театре... -В Александринке. -В Александринке. Там нужны были котурны. Он был акварельный актер, а там нужно было масло, хотя он много играл и хороших ролей. -Да, я его помню на сцене. -Тем не менее ему не очень повезло. Какое-то время сказывалось то, что он Фрейндлих - немец. Я помню, когда он сыграл блистательно Дэкса в "Незабываемом 1919-м". Говорят, хороший был спектакль. -Погодина. -Спектаклю дали Государственную премию, в том числе энному количеству актеров. Дэкс был сыгран замечательно, но он не получил Государственную премию, потому что актер - Фрейндлих и он немец. Это очень долго сказывалось на его судьбе. -Вы много спектаклей отца видели? -Все его спектакли в Пушкинском. -Это когда уже в институте учились. -Я уже была студенткой. А пока я была школьницей, я ходила в ТЮЗ. Как он играл Тартарена из Тараскона, блистательно! Я уже не говорю про то, что его звездное время - и по возрасту, и по творческим достижениям - было с ТЮЗом в Березниках, где они были в эвакуации. Когда кончилась эвакуация в Березники, то всех награждали, кроме Бруно Артуровича. Все поехали в Ленинград - Бруно Артуровичу не разрешили вернуться. -Брянцев ездил в Москву и отхлопотал его, тогда ему разрешили ехать. После эвакуации. -Как интересно, любопытно. Я это не читал нигде. То есть он был запрещен? -Да. -Родители ваши расстались, когда началась война, они потеряли друг друга. -Где-то перед войной у них начался разлад. -Разошлись. У мамы сохранилась обида на отца? -Наверное, да. -Она долго его еще любила, вспоминала? -Началась война. Она была такая молодая еще! Мне теперь даже трудно представить себе, что испытывает женщина в ее возрасте. По-моему, она была очень решительна. Она сама собрала ему вещи и поставила на лестничной площадке, по слухам. Мне она, конечно, это не говорила. -Она обиделась. А потом она простила? -По-моему, нет. -После этого мама полностью растворилась в вашей жизни. А вы маме отдали все что можно, пока она была жива? -Ой, я маме очень недодала нежности, внимания. Теперь я жалею об этом. Я все время говорю своим детям: "Любите и берегите свою маму. Хватайтесь за нее при каждом удобном случае, обнимайте, целуйте, чтобы она знала, чувствовала: вы здесь, вы рядом, вы родные". -Когда вы ждали свою дочку Варю, вы здесь ведь были, в Комарово, в Доме творчества, вместе с вашей мамой? -Совершенно верно. -И на последнем месяце беременности, да? -Да, это был март. -И вдруг начали рожать. -Да. -Вокруг не было ни души. Бабушка вдруг упала в обморок. -Да, у нее с сердцем плохо стало. Я сама себе вызывала скорую помощь. Ее свезли сразу же в больницу, там привели в сознание. Она уже долеживала дома. Увидела Варьку, когда Варьке было три месяца. Пока ей не разрешали вставать, она сидела и вязала ей пинеточки. -Готовила приданое (смеется). Сколько лет она была с Варей, пока не ушла? -До трех лет. Варе было три года. Мамы не стало 12 марта, а у Вари день рождения 13 марта. -Я это вижу как в кино. Знаете, прямо картинка как в кино. Как мы сидим с ней за столом, обедаем. Она меня с ложки кормит... и падает со стула на пол. Мне даже еще не исполнилось трех лет. Она умерла за день до моего дня рождения. Я, естественно, стала как-то привлекать ее внимание. Стала носить игрушки. Принесла все игрушки, которые у меня были, и около нее сложила. И так наплакалась, так устала кричать, звать, что я легла на нее сверху и заснула. Когда мама пришла с репетиции домой, ее удивила такая тишина в доме. Непонятно, что происходит, где детские крики. Она застала такую картину: лежащая на полу бабушка, а сверху я. У нее был шок, потому что в первое мгновение ощущение, что обе неживые. Потом она все поняла, потому что я заплаканная была вся. Конечно, это я запомнила. -Вы с этого времени ведь и курите. Помните первую свою сигарету? -Конечно. Это было в спектакле. Мне по роли Игнатий Дворецкий прописал курить. И мне приходилось, хотя я не курила. Мне было 36 лет в это время. Я делала так... Вдруг в первом ряду какая-то тетка говорит своему соседу: "Курить-то, курить-то не умеет". И я так... -И голова закружилась. -Голова так приятно закружилась. Я думаю: "Господи, терпеть не могу, когда при мне курят!" Я всегда выходила вон из комнаты. "Что это, не может быть, чтобы я закурила!" И вот так "не может быть", "не может быть" - и мне было уже не остановиться. Курю уже полсотни лет, нет, 47 лет. -Был еще один период в вашей жизни. У вас был третий брак, и Варя не принимала отчима тогда, так я понимаю. Не получилось у них. -Не получилось, нет. -А Варя ваш развод с Игорем Петровичем Владимировым переживала очень сильно? Она ведь его любила. -Думаю, что да. Она очень его любила. -Она бунтовала против вас или просто бунтовала за отца? Как это было? -Отец тоже взял да женился в это время. Так что тут особенно не разгуляешься в своих оценках. -Конечно. Она папина дочка или мамина? Владимирова или Фрейндлих? -Она по стати абсолютная Владимирова. Руки, ноги, даже волосы, цвет глаз - все владимировское. А от меня возникли некоторые черты характера. А может быть, как в театре говорят, "козики". -Долго живем вместе, поэтому волей-неволей мы начинаем зеркалить друг друга: я Варьку, а она меня. -Вам повезло с дочкой. -Повезло, конечно. -Она вас спасла. -Вы не поверите, мы за полсотни лет общения - Варька, может, меня опровергнет - мы ни разу не поссорились. -Мама лучше, чем я. Она лучше, чем папа. Я имею в виду по-человечески, по характеру. Она во всем лучше. -Почему? -В ней больше любви ко всему вокруг, скажем. Она добрее. Она порядочнее. Все в ней больше и лучше, чем в нас. -Почему не стать такой же, как она? -Я просто хотела подчеркнуть, что она лучше, а я хуже. Мы не можем быть все одинаковыми, все разные. -Вы работали в Комиссаржевке, а он пришел ставить спектакли. Как произошло ваше соединение? -У нас было два спектакля, чтобы познать друг друга, притереться творчески и понять. Мне безумно нравилось с ним работать. Я поняла, что он человек с юмором, веселый, озорной. То есть он обладал теми качествами, которые я смело считала рифмованными с моими. Он любил музыку. Он любил озорничать, рисковать. Это было прелестно. Это было также абсолютно свойственно мне. Мы как-то сразу обнаружили, что мы очень друг друга понимаем. Иначе бы он меня не позвал, а я бы иначе не пошла. Он сразу придумал мне первую работу, очень близкую к тому, что я играла в Театре им. Комиссаржевской. Была такая пьеса - "Первый встречный". Там тоже была девушка, которая должна была что-то спеть. Он мне предложил сначала эту роль, а потом сказал: "Мы будем делать "Пигмалион". -То есть он стал вашим профессором Хиггинсом и на сцене и в жизни? -Да. Наверное, в Театре им. Комиссаржевской я бы долго ждала "Пигмалиона". Другое дело - он понял, что может меня повернуть в другую сторону - в сторону лирической или драматической героини. Пришел мой педагог на премьеру "Ромео и Джульетты". Здесь, в Питере. Он сказал: "Я бы никогда тебе не дал Джульетту. Молодец Владимиров, но ты на четверочку сыграла". "Вот Толе Семенову и Лене Дьячкову (тоже его ученики, которые были в этом спектакле) я ставлю по шестерке, а тебе - четыре". -Почему? -Он сделал рискованный шаг, Владимиров. Он был смел и рисковал. Этот рискованный шаг как раз свидетельствует о том, что он что-то там разглядел, распознал. Я счастлива, что судьба соединила нас. Это как раз и ознаменовало то, что я нашла в себе, а он нашел во мне смелость на интересные, большие, драматические даже роли. (Музыка из фильма "Старомодная комедия") -Итак, мы договорились до того, что Владимиров вас создал как актрису. Значит, можно утверждать, что он построил из театра храм Фрейндлих? -У каждого из нас был свой интерес. Ему нужна была актриса, которая наполнит зал. -А вам нужен был режиссер. -Режиссер, который бы обеспечил мне возможность наполнить зрительный зал. -В этом объеме чувства, желания, работы, интереса, успеха... -И понимания необыкновенного друг друга, как будто мы с одной планеты. Иногда он только открывал рот, чтобы дать какую-то мне рекомендацию, а я уже это делала. А иногда только я захочу попросить его, чтобы он позволил мне сделать что-то, как он мне это предлагал, я еще не успела рот открыть. Вот такая степень проникновения и понимания была необыкновенная. Я не знаю, кто курировал эту связь, где и кто. Но это было. -А вот звание главной актрисы театра... Может быть, формально его и не было, но на самом деле вы были именно главной актрисой. К чему обязывает и чего лишает это звание? -Это опять моя претензия к журналистам. Мы ведь едва не разошлись задолго до главных моих интересов и ролей в театре. А у меня уже в репертуаре много было спектаклей, которые я играла. Вдруг в какой-то газете кто-то из журналистов, не помню кто, написал: "театр одной актрисы". Это был такой удар Владимирову под дых, что наши отношения немного забуксовали. -Он был ревнив или что? -Это оценка его труда была такая, бессовестная. Вот вы считаете, что он Пигмалион, и я так считаю, что он меня сделал. -Но он же вас любил! И вы любили тоже. -И любил, и ценил творчески. Вдруг журналисты пишут: "театр одной актрисы". Как будто нет того, кто вел этот корабль. -А Владимиров вас полностью принимал, вашу актерскую, человеческую суть? Или все-таки пытался как-то изменить, вылепить из вас что-то свое? -Нет, он сделал театр, который исповедует музыку внутри, величайшее из искусств! Самый, с моей точки зрения, главный вид искусства - музыка. Я считаю, что наша общая страсть к музыкальной интонации спектакля - это то, что мы искали оба и нашли. -А вы были успешны у зрителя. -К нам ездили из Москвы целыми бригадами смотреть спектакли. -Ходят легенды, кстати, что вы с актерами придумали какую-то молитву специальную, которая помогла вам не "зазвездить", оставить мозги на месте и не сойти с ума от зрительского успеха. Было такое? -Это правда. "Укрощение...", "Левша", "Дульсинея...", "Люди и страсти" - каждый год по звонкой премьере. Тогда мы подумали, что пришло время нам обалдеть. А не придумать ли нам какую-то молитву, которая бы удержала нас от этого сдвига по фазе? Мы были более легкомысленные, праздничные, веселые. Считалось, что это менее достойно внимания, чем... -А в Театре на Фонтанке вам не завидовали? Вашей праздничности, легкости? Там иногда появлялись спектакли почти ленсоветовские, похожие на то, что вы делали. -Где там? -В БДТ. -Смотрите, вы сейчас употребили: "почти Ленсовета", как ругательство. Почему-то считалось, что та праздничность и легкость, с которой развивался Театр им. Ленсовета, - это ниже уровнем, на позицию ниже. Вот так считалось. А теперь "Укрощение строптивой". Посмотрите, какой прелестный спектакль. А сколько было брани! "Как? Шекспира с куплетами? Да вы что, ребята!" "Дульсинея"? Володин! С куплетами?" Саша Володин мне тогда говорил... Мы были очень нежны к друг другу. Он мне говорил: "Мне очень нравится спектакль. Только не говори никому, что мне очень нравится спектакль". -Смешно. Что-то вас, Алиса Бруновна, эта несправедливость до сих пор серьезно задевает, да? -Я провожу эту параллель, только чтобы сказать: "Ребята, можно и так не забыть". Ведь Владимиров почти забыт. Как стыдно! -А вы тогда уже мечтали сниматься в кино или нет? -Да, конечно. -А вас не снимали. -Меня не снимали. -А почему? -Потому что у меня некиногеничное лицо. -Это кто вам сказал? -Неправильная скульптура лица. -Кто такой умный вам это сказал? -Это на "Ленфильме" мне так сказали. -Ага. -Но думаю, что в кино меня допустили только благодаря каким-то заметным театральным работам. Попривыкли к моей некиногеничной внешности. Нашли роль такую же, золушковую. Я имею в виду роль у Эльдара Александровича в "Служебном романе". -Вас ведь не отпускали из театра и Рязанов приезжал уговаривать? -Уговаривал. Владимиров сказал: "Я прочитал пьесу. Это, конечно, история гадкого утенка или золушки, но вполне Алисина история. Так что пускай как-то лавирует между спектаклями, чтобы театру не было никакого ущерба". -И вы садились на поезд после спектакля... -Да, иногда всю неделю спала в "Стреле": день туда - день обратно, день туда - день обратно. -А вот вы Рязанова как поняли? Какой он был человек? -Замечательный! Добрый. Кроме того, что он талантливый, интеллигентный, образованнейший человек. Кроме того, что он ко мне так терпеливо и с интересом отнесся. И я его не могу не благодарить за это. "Служебный роман" - это первый фильм, в котором я появилась на экране в главной роли, в которой можно было что-то протяженно сыграть. -А вот последняя ваша работа, фильм "Карп отмороженный", как случилась в вашей жизни? Вас долго режиссер уговаривал? Или, наоборот, вас уговорил продюсер и по совместительству ваш внук, Никита? -Я попросилась на эту роль. -Она же не совсем ваша. -Я "сблатовала". Она не то что не совсем моя, она совсем не моя. В этот же год или даже за полгода до этого я сыграла у Тодоровского в фильме "Большой". Сыграла такую "педагогиню" Белецкую, бывшую балетную звезду. Я вдруг почувствовала противоположность этих персонажей, которая так согрела мое авантюрное нутро, что, если бы я не сыграла рядом две такие роли, я бы, наверное, себе не простила. А так я бессовестно попросилась в эту картину. -Там просто блестящая сцена ваша с Нееловой. Это что-то. Когда вы вдвоем готовитесь к смерти. Это так потрясающе сыграно, и вы так дополняете друг друга. -Очень многое из сценария, из этой роли не вошло в фильм, потому что все эмоциональные пики были ознаменованы развесистым, красивым и непошлым матом. -А вы знаете все эти слова русские? -А как же! Как я могу не знать исконно русское слово? -Но это к вам совершенно не подходит. -Это так же драгоценно, как черепок от кувшина, который в Новгородской губернии откопан. -Мне кажется, это совершенно с вашим образом не сочетается. -Нет. Вы меня простите, пожалуйста. Это эмоциональный всплеск нашего речевого участия в жизни. Если это делается не по делу и грязно, то не надо. Точно так же нельзя петь, или играть, или снимать на телевидении какой-то пошлый материал. Точно так же и у мата есть свои границы. Есть изобретательно и по делу, а есть просто как словоблудие, как мусор словесный. Боже сохрани, этого не надо делать! Это вопрос вкуса и больше ничего. -Вот мы перешли через Фонтанку, вошли в БДТ. А почему вы перешли именно сюда? Из яркого музыкально-пластического театра в чистую драму? -Да, верно. Я объясню. Потому что я почувствовала, что я "переела". Я вам сейчас объясню: у меня было 16 спектаклей. Из них даже если каждый пойдет по одному разу (а они шли не по одному разу), у меня начиналась пробуксовка. -То есть вы играли больше 20 спектаклей в месяц? -Да. -Ужас! -И я почувствовала где-то, что колеса надо менять. -А Товстоногов что сказал, когда вы перешли сюда, к нему? Первые слова помните? -Он сказал замечательную фразу: "Знаешь, Алиса, я чего-то не понимаю. Я не считаю Театр Ленсовета эталонным, хорошим театром, как я это понимаю. Но почему-то вам удалось сохранить какие-то вкусовые вещи. И у меня такое ощущение, что я с вами уже лет 30 работаю". Это было на первой встрече. Товстоногов... "Киноповесть с одним антрактом" - первый мой спектакль в Театре им. Ленсовета. -А что вы в Георгии Александровиче так ценили? Почему вы так хотели работать именно с ним? -Он умел сказать главное или подсказать способ открыть роль или даже интонацию. Представьте себе, что и интонация, и приспособление, и мизансцена - это все составляющие ремесла, профессии. Он умел выбрать самое главное, то, что наведет актера на характер. -А как ему удалось собрать такую потрясающую труппу, таких близких по манере людей? Как вообще случилось, что все эти люди оказались в этом театре и работали вместе? -Сначала он поставил спектакли, о которых заговорили в городе. Как только заговорили о театре, так у всех актеров, которые не были довольны своим пребыванием в других театрах, сразу появился аппетит. Он стал из других театров вытаскивать актеров. Если этот актер с самых первых шагов оказывался "его группы крови", он его оставлял. А сколько еще отвалилось. -Жестокий человек. -Это не жестокость. -А что? -Он хотел сделать свой сад, он растил его как садовник. -Ваш замечательный учитель, Борис Вульфович Зон, как-то одному актеру сказал парадоксальную фразу: "Ради театра стоит испортить себе жизнь". Что вы думаете об этой фразе? -Ну, как вам сказать. Смотря как испортить. -То есть? -Театр требует всепоглощающей отдачи. Значит, отдавая, ты кому-то недодашь. А тот, кому ты недодал, потом будет либо обижен, либо унижен тобой. -А вы испортили себе жизнь ради театра или нет? -Нет, никоим образом. Наоборот. А что есть горючее для актера? Это всяческие взлеты и падения. Это все горючее. Актер должен через все пройти. -То есть театр и жизнь для вас не разные вещи? -У меня была и любовь, и потери, к сожалению. И потери близких тоже, и, наоборот, приобретения - мои дети, мои внуки. Это все в театре так или иначе зажгло что-то, подпитало. Дало тот опыт, который необходим. А как иначе, на чем еще? -Последний вопрос: при всеобщей любви к вам, вы сомневаетесь в себе? -Конечно, сомневаюсь. Я сомневаюсь, смогу ли я соответствовать ей. -Любви? -Ну когда-то же я должна заканчиваться. Вот я и не верю... Нет, я буду, конечно, из последних сил стараться соответствовать этому отношению к себе. Но если не смогу? Если не смогу, если не хватит сил? Ну и скажу: извините!
содержание .. 4249 4250 4251 4252 ..
|
||
|
|