ДРАМАТИЧЕСКАЯ МЕДИЦИНА. ОПЫТЫ ВРАЧЕЙ НА СЕБЕ (Гуго Глязер) - 1965 год

 

  Главная       Учебники -Медицина      ДРАМАТИЧЕСКАЯ МЕДИЦИНА. ОПЫТЫ ВРАЧЕЙ НА СЕБЕ (Гуго Глязер) - 1965 год

 поиск по сайту           правообладателям

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ДРАМАТИЧЕСКАЯ МЕДИЦИНА. ОПЫТЫ ВРАЧЕЙ НА СЕБЕ (Гуго Глязер) - 1965 год

 

 

Hugo Glaser Dramatische Medicin

Selbstversuche von Ărzten. Zürich. 1959

Перевод с немецкого: В. Хорохордин


 

 

 


 

Предисловие и научная редакция: профессор Б.Д. Петров


 

OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir). saus@inbox.ru

Январь 2004 г.

Замеченные опечатки исправлены.

Оригинальная метка подразделов внутри глав, обозначенная текстовым отступом, заменена на * * *.

В тексте (и примечаниях) есть «ó», а в оригинальных выходных данных книги (см. выше) — «Ă» и «ü». Это не буквы, а символы Word (Латиница 1). В *.txt такие символы не воспроизводятся, а в *.htm они отображаются корректно, только когда при конвертирова-нии задают не кириллицу, а многоязыковую поддержку.

Латынь отображена курсивом.

Примечания редактора, переводчика и выполнившего OCR (последние кажутся не-обходимыми) идут единым списком и вынесены в файл Comments.doc (нумерация пред-ставлена в тексте цифрами в квадратных скобках).

Все иллюстрации книги приведены в каталоге PHOTO (качество почти всех, на взгляд выполнившего OCR, не хуже, чем в книжном оригинале). Только относительно ма-лая часть из них имеет сомнительную информационную ценность, типа фото комара ано-фелеса, плазмодиев или там платяной вши. Аналогичные фото можно легко найти во мно-гих местах. Но большинство изображений представляют собой фотопортреты великих подвижников медицины. Наверное, и их можно найти где-нибудь в Интернете, однако для этого во многих случаях пришлось бы затратить значительный труд. Тем более, что нужно знать написания фамилий в оригинале; некоторые из написаний, правда, представлены в Большой медицинской энциклопедии (БМЭ).

В БМЭ (последнее, 3-е издание; 4-го уж, наверное, не будет), однако, отсутствуют упоминания о ряде исследователей, про умопомрачительные дела которых поведал Г. Глязер. Так, про французского доктора Антуана Клота, изучавшего чуму в первой трети XIX в. (его опыт приведен в «Вместо эпиграфа») ничего нет не только в специальной ста-тье «Чума», но и во всех 30-ти томах. Похоже, что именно эксперимент доктора Клота, проделанный им в возрасте менее 30-ти лет, может быть назван наиболее самоубийствен-ным из всех известных в истории медицины.

Память о тех исследователях стоит того, чтобы ради их портретов значительно увеличился объем полной электронной версии (в *.doc и с иллюстрациями).

Сейчас многие, наверное, забыли, что первым врачом, побывавшим в космосе, был советский космонавт Борис Борисович Егоров (род. в 1937 г.).

Фото автора с обложки книги — !Glaser.jpg.

В Сети (даже на немецкоязычных сайтах) не удалось найти никаких существенных сведений и фотоматериалов о профессоре Гуго Глязере (кроме даты его смерти — 1976 г.). Приведенные ниже сведения взяты из книжного оригинала (1965 г.).

Данный труд Г. Глязера издавался на русском языке два раза (последняя публика-ция — эта — 1965 г.). Кроме того, в 1990 г. работу перевели на казахский язык (Глязер Г. -. Издание второе. Пер. с рус. Алма-Ата, Казахстан. 1990. — 255 с.).

Более сведений о переводах трудов Г. Глязера на русский язык не обнаружено, хо-тя в «Предисловии» (см. ниже) упоминается следующий:

Глязер Г. Исследователи человеческого тела от Гиппократа до Павлова. ?

Необходимо иметь в виду, что приведенные ниже автором методы лечения многих заболеваний и соответствующие препараты в настоящее время устарели и заменены на более современные. Сходным образом расширились и даже изменились понятия о моле-кулярно-клеточных механизмах ряда патологий.

Любопытными, если не сказать странными, кажутся следующие факты, представ-ленные профессором Г. Глязером как бы «между прочим». Часто испытывающие на себе всяких микробов, всякие токсичные препараты, яды, наркотики и другую дрянь доктора прошлых столетий в процессе опыта продолжали спокойно заниматься обычными делами: принимали и лечили больных, делали обходы в клинике и даже проводили операции. За-протоколировано, без оценок и эмоций, какое у этих докторов в процессе их «обычных дел» было самочувствие (нередко весьма плохое, если не сказать больше). Как вам нра-вится такая фраза о враче, изучавшем на себе эффекты инъекции кокаина в спинной мозг:

«Утром он чувствовал себя очень плохо и лишь с большим физическим напряжением смог выполнить служебные обязанности: главным образом операции и перевязки».

Или еще: «Когда обход больных в отделении заканчивался, я внезапно почувство-вал сильный жар и упал в обморок» (это доктор Пуркине между делом баловался камфа-рой в лошадиных дозах).


 

ОБ АВТОРЕ

Известный австрийский публицист и общественный деятель профессор Гуго Гля-зер родился 13 октября 1881 года в Вене. В 1905 году он окончил медицинский факультет Венского университета.

В годы первой мировой войны Глязер был старшим врачом крепости Перемышль и вскоре после начала войны попал в плен к русским.

В качестве военнопленного Гуго Глязер провел несколько лет в Сибири и других районах России. Здесь он стал свидетелем Октябрьской революции.

По словам профессора Гуго Глязера, в годы плена он хорошо узнал великодушие и доброту русских людей и навсегда проникся к ним глубокой симпатией и уважением.

Во время второй мировой войны он несколько лет жил Австрии на нелегальном положении, скрываясь от преследований нацистских властей. С 1945 года профессор Гля-зер посвятил себя главным образом литературной деятельности. Им написано 22 книги, популяризирующие достижения медицинской науки, которые переведены на 18 языков, в том числе и на русский. Сразу же после освобождения Вены весной 1945 года профессор Глязер начал вести работу по созданию в Австрии Общества дружбы с Советским Сою-зом. Это общество, получившее наименование «Австро-Советское общество», было соз-дано весной 1945 года, а профессор Глязер избран его президентом.

Австро-Советское общество под руководством профессора Глязера вносит свой достойный вклад в дело укрепления дружбы и взаимопонимания между советским и авст-рийским народами.

Советские люди хорошо знают и высоко ценят общественную и научно-публицистическую деятельность профессора Глязера. Он является почетным членом Все-союзного общества истории медицины и почетным доктором 1-го Московского медицин-ского института.

[Профессор Гуго Глязер умер в 1976 году.]

АННОТАЦИЯ РЕДАКЦИИ

7 октября 1892 года Макс Петтенкофер для доказательства своих теоретических положений выпил культуру холерных вибрионов; для разработки новых диагностических приемов Форсман через вену ввел катетер в полость своего сердца; предлагая новое ле-карство, ученый на себе демонстрирует его целебность и безвредность для организма — об этих и о многих других подвигах врачей рассказывает автор.

Последняя глава посвящена космической медицине; тому, какие эксперименты ставят на себе ученые, заполняя страницы золотой книги подвигов врачей во имя челове-чества.


 

ВМЕСТО ЭПИГРАФА

«Главной целью опыта, поставленного им на себе, было показать, что бессмыслен-ный страх перед чумой, приводивший к параличу всей экономической жизни, не обосно-ван, так как не каждый заболевал, даже когда свирепствовала тяжелая эпидемия. Клот продолжил опыт, начатый Бюларом, надев ту же самую рубашку [больного чумой], кото-рую последний носил в течение двух дней. Но пошел еще дальше. Клот взял некоторое количество бактериальной флоры с рубашки, испачканной засохшей кровью и гноем, и сделал прививки в левое предплечье, правую сторону паха, всего в шесть мест. Неболь-шие ранки были перевязаны повязкой, смоченной в крови больного чумой. Но и этого ему показалось недостаточно. Он надрезал себе кожу, нанес на это место некоторое количест-во гноя из карбункула больного чумой и наложил на рану повязку с кровью больного. Да-лее он облачился в одежду заболевшего чумой, а когда тот умер, лег в его неубранную по-стель. Короче говоря, он сделал все, чтобы заразить себя, но это ему не удалось».

Г. Глязер. «Драматическая медицина»


 

СОДЕРЖАНИЕ


 

ГЕРОИЧЕСКАЯ ПРОФЕССИЯ (Предисловие к первому изданию)

Проф. Б.Д. Петров

  1. В ПОИСКАХ ВОЗБУДИТЕЛЕЙ БОЛЕЗНЕЙ Исследователь проглатывает холерные вибрионы Черная смерть

    Четверо против желтой лихорадки Малярия

    Сон и смерть в Африке Вши, несущие смерть Проказа и другие

    Вирусное ли заболевание рак?

  2. ПОБЕДА НАД БОЛЬЮ Начинает зубной врач

    Опыты на себе с эфиром и хлороформом От листа коки к кокаину

  3. ИЗЛЕЧЕНИЕ ИЛИ СМЕРТЬ Морфий как усыпляющее средство

    Гашиш и другие возбудители фантазии Кураре

    Укушенный змеей Сократов кубок с цикутой О никотине

    Сывороточная болезнь

    Застой по Биру

  4. ПУРКИНЕ Длинный ряд О камфаре

  5. ШПРИЦ ДЛЯ ИНЪЕКЦИЙ

  6. ТАЙНЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ТЕЛА Проблемы питания

    Вопрос о белке

    Сердечный катетер Форсмана Броун-Секар хочет омолодиться

  7. «ПОТЕРПЕВШИЙ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ» ПЕРЕСЕКАЕТ ОКЕАН Доктор Линдеман

    Встреча с акулами

    Значение эксперимента Линдемана

  8. «УТОПЛЕННИКИ» И «УДАВЛЕННИКИ»

  9. НА ВЫСОЧАЙШИХ ВЕРШИНАХ Х. ПОЛЕТ В КОСМОС

И вот начинается авиация

Опыты в камере пониженного давления От планеты к планете

Опасные лучи Костюм «G»

ХI. ВЧЕРА, СЕГОДНЯ И ЗАВТРА

ПРИМЕЧАНИЯ (Comments.doc)


 

ГЕРОИЧЕСКАЯ ПРОФЕССИЯ (Предисловие к первому изданию)

Профессор Б.Д Петров


 

«Светя другим, сгораю» — эти слова известный голландский медик Ван Тюльп предложил сделать девизом врачей, а горящую свечу — их гербом, символом.

Слова эти с полным правом можно поставить эпиграфом к новой книге известного австрийского ученого и общественного деятеля профессора Гуго Глязера.

Опыты врачей на самих себе — смертельно опасные и нередко кончавшиеся гибе-лью — всегда привлекали внимание, вызывали удивление и уважение. Но только замеча-тельный историк медицины и популяризатор профессор Гуго Глязер сделал их темой кни-ги.

Удачная мысль — собрать опыты, которые проводили врачи разных наций в раз-ных странах мира на себе, описать их, показать красоту подвига, сделать достоянием ши-роких кругов читателей — задача достойная и интересная.

Громкую известность получили некоторые из этих подвигов: например, героиче-ский поступок знаменитого гигиениста Макса Петтенкофера, который выпил культуру холерных вибрионов. Но автор не ограничился описанием этого знаменитого эксперимен-та, он рассказывает о столь же опасных, а нередко более опасных и кончавшихся трагиче-ски для малоизвестных или никому не известных врачей, не пожалевших своей жизни для выяснения проблем, важных для спасения людей.

«Маленькие великие люди» — так называл Максим Горький эту категорию неза-метных, самоотверженных, свершающих свои подвиги не по приказу, а по велению серд-ца.

Гуго Глязер известен в СССР и как поборник австро-советской дружбы (он предсе-датель Австро-Советского общества) и как ученый — автор выдающихся научных трудов и, наконец, как писатель — историк медицины. Широкую известность в СССР, в частно-

сти, получила переведенная на русский книга «Исследователи человеческого тела от Гип-пократа до Павлова», в которой ярко рассказано о важнейших событиях истории медици-ны и биологии.

Гуго Глязер неоднократно бывал в Советском Союзе. Он избран почетным докто-ром Первого московского медицинского института имени И.М. Сеченова и почетным членом Всесоюзного историко-медицинского общества.

Тема героизма и самоотверженности врачей близка Гуго Глязеру, потому что он еще в молодые годы, являясь сотрудником лаборатории знаменитого бактериолога и био-химика Пауля Эрлиха, принимал участие в отыскании средств борьбы с заразными болез-нями.

Для издания своей книги в СССР автор написал несколько новых страниц, посвя-щенных подвигу героев-космонавтов — Юрия Гагарина и Германа Титова.

«Человек проник в космос и возвратился оттуда. Этого достигли через три с поло-виной года после запуска первого советского спутника, и нигде — даже в лагере вели-чайших реакционеров и противников Советского Союза — не нашлось никого, кто бы усомнился в неизмеримом значении этого события. История науки и техники могла запи-сать: с величием этого успеха несравнимо ничто. История человеческого героизма обога-тилась новой блестящей главой».

Жизнь идет вперед, и все новые и новые отряды самоотверженных борцов за здо-ровье человека вступают в смертельную схватку с заболеваниями, рискуя своим здоровь-ем, своей жизнью, на себе испытывают условия, в которых придется человеку завоевывать космическое пространство.

Надо думать, что «Драматическая медицина» будет с интересом прочитана широ-кими кругами читателей.


 

  1. В ПОИСКАХ ВОЗБУДИТЕЛЕЙ БОЛЕЗНЕЙ

    Медицина, которая служит человеку, слагается из искусства и науки, и над ними простирается чудесный покров героизма, без которого не может быть медицины. Это от-носится не только к великим людям и событиям, о которых пойдет речь в этой книге: о тех, кто проглатывал микробы, чтобы испытать их опасность или доказать их безвред-ность; о тех, кто принимал только что полученный химический препарат, не имея пред-ставления о его воздействии на организм; или о тех, кто пытался осуществить вряд ли превзойденный по своему мужеству опыт — провести тонкую резиновую трубку через вену руки в полость сердца; или о других, что проводили на себе не менее смелые опыты, ставившие их жизнь под угрозу. Нет, это распространяется также и на врачей будней, на великого и малого практика, который, не чувствуя страха, подходит к постели страдающе-го от тяжелого заразного недуга, щупает его пульс, заглядывает в горло и при этом думает не о себе, а о своем малыше, который выбежит навстречу, чтобы обнять его, врача, воз-вращающегося от постели ребенка, больного, пожалуй, дифтерией.

    Это может быть и не дифтерия, ужасавшая когда-то всех матерей, которые боялись этого посланника смерти детей больше, чем всех других болезней, вместе взятых. Эта бо-лезнь может оказаться обычной безвредной краснухой. Но и она больше не безвредна, с тех пор как стало известно, какую опасность представляет краснуха для ребенка, созре-вающего во чреве матери. Если в этот период мать перенесет краснуху, то ребенок с почти стопроцентной вероятностью появится на свет с каким-либо уродством. И он, врач, отец этой зарождающейся жизни, все же идет к больному краснухой чужому ребенку, гладит его по головке, успокаивает мать, не думая о том, что тем самым он совершает героиче-ский поступок, которому не будет завидовать никто из других отцов и за который он не получит не только награды, но и подчас даже денежного вознаграждения за свой труд. Этот неприметный, анонимный, не известный никому и никем не воспетый героизм — естественный героизм врача, которому тысячи и тысячи раз за десятилетия своей профес-

    -

    сиональной деятельности приходится рисковать споим собственным здоровьем и здоровь-ем своих близких, так как он подчиняется высшему человеческому закону — голосу своей совести.


     

    Исследователь проглатывает холерные вибрионы

    Каждый, кто выделяется из массы, должен быть отмечен особо, каждый из тех, го-товых принести себя в жертву великих героев и мучеников, которые проделывали опыты на самих себе. Забыв о них, история медицины, история человечества вообще, поступила бы несправедливо. Трудно сказать, кто и когда был первым. Ясно одно: история героизма врачей никогда не закончится. В центре когорты этих людей стоит один из наиболее из-вестных врачей — Макс Петтенкофер. С рассказа о его подвиге и можно начать наше по-вествование.

    Это не первый опыт врача на себе, и если мы столь высоко оцениваем героический поступок Петтенкофера, это объясняется особыми историческими обстоятельствами того времени, а также важностью затронутой проблемы. Опыт был произведен 7 октября 1892 года 73-летним профессором-гигиенистом Максом Петтенкофером, который, чтобы дока-зать правильность защищаемой им теории, выпил на глазах у свидетелей культуру холер-ных вибрионов. Результат этого, граничащего почти с самоуничтожением опыта был пря-мо-таки удивительным: Петтенкофер не заболел холерой.

    В те времена холера уже давно была известна в Европе и наводила ужас. До первой четверти XIX века считалось, что холера — эпидемическое заболевание, распространен-ное лишь в дальних странах, и ее, таким образом, нечего бояться в Европе. Это мнение изменилось после того, как в 1817 году в Индии неожиданно по невыясненным причинам вспыхнула эпидемия азиатской холеры, начавшая оттуда свой путь на Запад. Два года спустя эпидемии впервые в истории охватила Африку, куда она была занесена караван-щиками, и примерно в то же время проникла через Китай в Европейскую часть России, вначале в Оренбург, где сразу же неожиданно для всех приняла эпидемическую форму, примечательную не столько количеством смертельных случаев, сколько массовой заболе-ваемостью. Ярость эпидемии была укрощена долгой, холодной зимой. Но в Одессе холера смогла развернуть все свои силы. Там умерло около половины всех заболевших. Эти ста-тистические данные полностью совпадают с полученными в первую мировую войну во время холерной эпидемии в крепости Перемышль.

    При возникновении эпидемии в Одессе, разразившейся во времена, еще очень от-даленные от эпохи бактериологии, распространение заразы пытались предотвратить с по-мощью кордонов. Но дальше попыток дело не пошло. В 1830 году холера достигла Моск-вы, где ею, правда, болело лишь небольшое число жителей. Иначе обстояло дело в Герма-нии. Там холера распространилась несколько месяцев спустя. В августе 1831 года в Бер-лине были отмечены первые случаи смерти от холеры, затем настала очередь Гамбурга. Однако некоторые области Германии остались не затронутыми эпидемией. Холера, так сказать, перепрыгнула через них, проникнув во Францию и Англию, откуда она затем бы-ла завезена в Северную Америку. Транспортные условия того времени обусловливали от-носительно медленное распространение холеры.

    То в одном, то в другом месте еще наблюдались небольшие очаги заразы, но, нако-нец, эпидемия прекратилась. Однако в 1892 году опять вспыхнула большая эпидемия хо-леры в Германии, а именно в Гамбурге, где за 5 месяцев заболели 18 тысяч человек, из ко-торых 8 тысяч умерли. В это время уже знали возбудителя холеры. В 1883 году Робертом Кохом был открыт вибрион холеры, по форме напоминающий запятую и названный по-этому «холерной запятой». Ближе к осени того же года холера появилась в Египте; причем возникло опасение, что, как и раньше, она оттуда начнет свои странствия по всему миру. Поэтому некоторые правительства, прежде всего французское, решили послать в Египет

    -

    исследовательские группы, чтобы при помощи новых методов приступить к изучению эпидемии и борьбе с ней.

    Подобное решение было принято и в Германии. Правительство назначило Коха главой комиссии, которая 24 августа прибыла в Александрию. Местом работы был избран греческий госпиталь. Еще за год до этого Кох наблюдал в присланной ему из Индии части кишки умершего от холеры большое количество бактерий. Он, однако, не придал этому особого значения, так как в кишках всегда находится множество бактерий.

    Теперь, в Египте, он вспомнил об этом открытии. «Может быть, — подумал он, — именно этот микроб является искомым возбудителем холеры». 17 сентября Кох сообщил в Берлин, что в содержимом кишечников двенадцати холерных больных и десяти умерших от холеры найден общий для этого заболевания микроб и выращена его культура. Но ему не удалось вызвать заболевания холерой путем инъекции этой культуры животным. К этому времени в Египте эпидемия уже начала затихать и дальнейшие исследования пред-ставлялись невозможными. Поэтому комиссия направилась в Индию, в Калькутту, где все еще гнездилась холера. Больные и умершие вновь были подвергнуты исследованиям, и опять был найден тот же микроб, что и в Египте, — те же имеющие форму запятой соеди-ненные попарно бациллы. У Коха и его сотрудников не оставалось ни малейшего сомне-ния в том, что именно этот микроб — возбудитель холеры. Дополнительно изучив про-цесс холерной инфекции и значение снабжения питьевой водой для прекращения болезни, Кох вернулся на родину, где его ожидала триумфальная встреча.

    Кох был убежден, что нашел возбудителя холеры. Не все исследователи разделяли эту точку зрения, во всяком случае, не все принимали ее безоговорочно. К ним относился и Петтенкофер. Стоит сказать несколько слов об этом человеке, которого можно назвать основателем современной гигиены и который сыграл незабываемую роль в истории холе-ры. Он заслуживает этого.

    Макс Петтенкофер — человек своеобразной судьбы. Он был сыном крестьянина, одним из восьми детей в семье. Его отец, обремененный заботами, обрадовался, когда бездетный брат, придворный аптекарь в Мюнхене, забрал сыновей и взял на себя заботу о них. Как казалось дяде, Макс не доставит ему больших хлопот. Учеба в гимназии давалась мальчику легко. Из него, думал дядя, может выйти со временем настоящий аптекарь, мо-жет быть даже его преемник. Но как-то Макс, который в то время проходил курс обучения в аптеке и уже возвысился до помощника аптекаря, уронил и разбил один из сосудов. Ра-зозленный дядя наградил неловкого племянника затрещиной, и последний не стал долго раздумывать. Он покинул дядю и его аптеку и направился в Аугсбург с намерением стать актером.

    Из Петтенкофера он стал «Тенкофом», взяв, таким образом, среднюю часть своей фамилии как псевдоним. Сыграв одну из ролей в гётевском «Эгмонте», он показал аугс-бургцам, что на театральном небосклоне их города собирается взойти новая звезда. По крайней мере так полагал сам Макс. Но зрители думали иначе, а критики были откровенно недружелюбны. Все же господин Тенкоф продолжал упорствовать, хотя родители и умо-ляли его возвратиться к прежней профессии. Он уступил лишь после вмешательства двоюродной сестры Елены (втайне от всех она была его невестой), которая умоляла его опять стать «порядочным человеком» и продолжить учение. Только дядя не смог прими-риться, полагая, что человек, ставший однажды актером, не в состоянии когда бы то ни было возглавить придворную аптеку. «Такой человек пригоден в лучшем случае для ме-дицины», — рассудил добрый дядя, и мы должны быть ему признательны за принятое решение.

    Петтенкофер стал медиком. Его не влекло к практической медицине, в частности к врачебной практике. В то же время еще студентом он показал себя способным к медицин-ской химии, экспериментатором, можно даже сказать — исследователем.

    -

    Петтенкофер отправился в Гисен к лучшему химику того времени Либиху, закон-чил там свое образование и поступил, наконец, за неимением ничего лучшего и под на-жимом Елены на службу в монетный двор Мюнхена, хотя это оказалось для него нелег-ким делом, поскольку он был все же врачом, хотя к тому времени создал себе имя и как химик.

    Петтенкофер никогда не любил работать систематически. Он хватался то за одну, то за другую тему, находя в каждой из них подлинные золотые зерна. Это было и в сту-денческие годы и в период службы на монетном дворе. Так, он извлек минимальные ко-личества драгоценной платины из серебряных талеров и открыл загадку античного пур-пурного стекла. Не удивительно, что его дарование было вскоре замечено: его назначили профессором медицинской химии.

    С тех пор он работал на новом месте то над одной, то над другой проблемой. Он открыл способ приготовления цемента, не уступающего по качеству английскому, подска-зал, каким образом можно получать светильный газ не только из дорогого каменного угля, но и из дешевой древесины, содержащей много смолы. Постигшая его при этом неудача была лишь эпизодом. В Базеле, где его метод был применен на практике и где торжест-венно при широком участии населения собрались отмечать праздник освещения города, новая система при первой попытке отказала. Присутствовавший при этом Петтенкофер чувствовал себя глубоко несчастным. По его щекам текли слезы гнева и стыда. Однако сразу же после этого он устремился в Мюнхен, в свою лабораторию, горя желанием найти ошибку, явившуюся причиной неудачи. После двух суток работы и размышлений ошибка была найдена, устранена, и в Базеле вспыхнуло газовое освещение.

    Все эти события в жизни Петтенкофера были большими и важными. Однако глав-ная его заслуга в том, что он основал современную гигиену. Случайные обстоятельства побудили его, химика и техника по специальности, заняться вопросами гигиены.

    Как-то ему было приказано выяснить, почему в королевском замке воздух такой сухой, что король постоянно чувствует першение в горле. Итак, все началось с гигиены жилища. Потом последовала гигиена одежды, вопросы питания, водоснабжения, то есть все, что относится к области общественной и индивидуальной гигиены. Логическим за-вершением этих исследований Петтенкофера было создание для него специального науч-ного института — Дома гигиены, деятельность которого принесла большую пользу стране и городу.

    Петтенкофер занимался, конечно, и инфекционными болезнями, так как одна из за-дач гигиениста — предупреждение населения от заболеваний. Из всех инфекционных бо-лезней ученого особенно интересовала холера, ставившая перед ним цели исследования и побудившая его к созданию собственной теории возникновения этого и других эпидеми-ческих заболеваний. Его интерес к холере естествен, поскольку именно в тот период ее эпидемии возникали особенно часто. Но для него изучение холеры и борьба с ней были не только этапом исследования, но, можно сказать, личным делом. В этой связи он говорил:

    «Я заболел холерой в 1852 году, после того, как эпидемия 1836–1837 годов, когда я посе-щал старшие классы гимназии, меня не коснулась. После меня заболела моя кухарка, ко-торая умерла в больнице, потом одна из моих дочерей-близнецов Анна, с трудом выздо-ровевшая. Эти переживания оставили в моей душе неизгладимый след и побудили иссле-довать пути, которыми идет холера». Можно сказать, что Петтенкофер объявил войну хо-лере.

    Когда Кох открыл холерный вибрион, Петтенкофер не отрицал, конечно, правиль-ности этого открытия; он и сам думал о возбудителе, обладающем живой природой. Но у него были другие представления об этом. Прежде всего Петтенкофер не верил в простую передачу инфекции и говорил: «В настоящее время вопрос в основном ставится о том, как подобраться к этой бацилле, как ее уничтожить или помешать ее распространению. Борь-бу против микробов считают сейчас единственно действенной профилактикой и игнори-

    -

    руют целый ряд эпидемиологических фактов, которые решительно свидетельствуют про-тив гипотезы о простой заразности холеры. Многие судят все больше по наблюдениям за

    «холерной запятой» в колбе, или на стеклянной пластинке, или же в культурах, совершен-но не заботясь о том, как холера выглядит в процессе практического эпидемиологического распространения».

    Естественно, что Петтенкофер подошел к проблеме холеры прежде всего с позиций своей науки. Как профессор гигиены он должен был даже читать лекции на эту тему, не говоря уже о том, что, как сказано выше, он рассматривал холеру чуть ли не как своего личного врага.

    Даже «охотники за микробами», как называл их Петтенкофер, своим существова-нием доказывали, что есть люди, которые в силу особенностей своего организма или по каким-то иным причинам, предохраняющим их от болезни, остаются здоровыми даже при сильной эпидемии. Уже давно известен феномен врожденного или приобретенного имму-нитета. Известно также, что в каждом отдельном случае важную роль играет состояние здоровья человека, в частности функционирование желудка и кишечника.

    Для Петтенкофера проблема холеры в целом была уравнением сначала с двумя, за-тем даже с тремя неизвестными. Открытие «холерной запятой» еще не вносило ясности в это уравнение. Без сомнения, он мог считать себя специалистом в области эпидемиологии.

    «Существуют, — говорил он, — территориальные и временные факторы, благоприятст-вующие возникновению эпидемии». Наибольшее значение в этой связи он придавал со-стоянию грунтовых вод. По его мнению, от насыщенности грунта водой зависит процесс гниения органических субстанций, с которыми сливается носитель холеры. Под носите-лем холеры он подразумевал обладающее внутренней организацией специфическое веще-ство чрезвычайно малого объема, наподобие тех, что вызывают брожение.

    Петтенкофер был гигиенистом Мюнхена и нес ответственность за здравоохранение города. В соответствии со своей теорией он приказал содержать в чистоте улицы города, чтобы противодействовать развитию носителей холеры. Дезинфекции кала и мочи боль-ных, рекомендованной им поначалу, — упоминание об этом можно найти в документах о холере, относящихся к 1866 году, — он больше не доверял, считая ее в лучшем случае превентивным средством, употребимым еще до начала эпидемии. Он, конечно, высказы-вался против неразумных попыток дезинфекции писем, приходящих из дальних стран (их сначала прокалывали иглой, а затем окуривали). Он был также против карантинов и реко-мендовал при начале холеры направляться в местности, признанные свободными от зара-жения.

    Не удивительно, что подобные мнения и предложения Петтенкофера вызывали у многих резкий протест; были, однако, ученые, которые защищали его точку зрения. Мно-гим из них, даже Вирхову, импонировала идея о грунтовых водах.

    Петтенкофер постоянно ездил туда, где можно было найти материал, подтвер-ждавший его взгляды; для этой цели он не жалел ни усилий, ни денег. Его противникам было нелегко.

    «Почему, — спрашивал он, — в одном городе есть холера, а в другом нет? Все де-ло в почве».

    «Не без трепета, не без страха, — говорил он, — я предъявляю доказательства мо-им судьям и хочу, чтобы эти доказательства объединили всех в великой борьбе на благо человечества».

    У Петтенкофера, так же как и у других, сомневающихся в том, что открытый Ко-хом микроб вызывает холеру, имелся веский аргумент. В цепи доказательств, приведен-ных Кохом в пользу того, что холерный вибрион — единственный виновник разражаю-щейся эпидемии холеры, отсутствовало очень важное звено.

    Как обстояло дело раньше, когда, например, открыли возбудитель столбняка или когда было сказано, что микроб бешенства должен находиться в спинном или головном

    -

    мозгу? Тогда культура соответствующих бактерий или иная подозреваемая в присутствии таковых субстанция впрыскивалась животному, чтобы вызвать у него ту же болезнь. Но с холерой дело обстояло иначе.

    Не было ни одного эксперимента с животными. Кох не мог привести ни одного примера в доказательство, что открытый им микроб вызывает холеру у здорового живот-ного. Он не мог сделать этого, так как, несмотря на все попытки, ни одно животное не об-наруживало восприимчивости к холере. Холера — болезнь людей, и опыты на животных подвели исследователя. Это было недостающим звеном в цепи доказательств, звеном, из-за которого цепь оставалась незамкнутой. И тогда Петтенкофер решил сделать то, о чем, конечно, никто не смел и думать: провести опыт на человеке, на себе самом.

    Исторический опыт Петтенкофера состоялся утром 7 октября 1892 года, в то время, когда в Гамбурге и Париже множились случаи заболевания холерой и все население было объято ужасом, а в Мюнхене, несмотря на большое количество приезжих (октябрьский праздник не был отменен), вспышки холеры не наблюдались. Это обстоятельство только укрепило Петтенкофера во мнении, что не один микроб, но и особенности сезона и почвы или иные подобные обстоятельства определяют возникновение эпидемии.

    Опыт был, разумеется, проведен в большой тайне. Петтенкофер заказал из Берлин-ского института здравоохранения культуру бацилл холеры, приготовленную на известном желатинообразном веществе — агаре, который добывается из водорослей. Из этой чистой культуры на агаре в Мюнхенском гигиеническом институте была приготовлена культура на бульоне; микробы отлично прижились, быстро размножились и образовали в благопри-ятной для них питательной среде целые колонии. В культуре находились мириады бацилл, и если бы даже культура была разбавлена в тысячу раз, то все равно в каждом ее кубиче-ском сантиметре оставалось бы бесчисленное множество «холерных запятых».

    Петтенкофер рассказывал позднее: «В одном кубическом сантиметре я, очевидно, принял миллиард этих внушающих страх микробов, во всяком случае, намного больше, чем это бывает при прикосновении к губам немытыми пальцами». Впрочем, он сделал все, чтобы не поддаться самообману и получить ясный результат. «Весьма вероятно, — пола-гал он, — что соляная кислота желудочного сока так повредит микробы, что они уже не смогут быть возбудителями болезни». Поэтому он высыпал на сто граммов воды (пример-но половина чайного стакана) грамм питьевой соды, влил туда кубический сантиметр свежего «супа из микробов» и выпил содержимое, не переводя дыхания. После этого он налил еще немного воды в стакан и выпил ее, чтобы не упустить оставшихся на стенках стакана микробов.

    Опыт, как уже было сказано, производился утром, но перед этим Петтенкофер, как обычно, позавтракал. После опыта он продолжал вести привычный образ жизни, ел и пил, как всегда, довольно-таки много. Это произошло, таким образом, 7 октября. Три дня спус-тя Петтенкофер заболел катаром кишок, симптомы которого свидетельствовали, казалось, о воздействии холерных вибрионов. Но, несмотря на это, его самочувствие не ухудши-лось, отсутствия аппетита не наблюдалось. Сначала Петтенкофер не видел необходимости в том, чтобы прописывать себе диету и менять что-либо в своей привычной и любимой простой мюнхенской кухне. Лишь когда кишечник не успокоился, а 13 октября его со-стояние даже ухудшилось, ученый изменил свою диету, питаясь лишь тем, что было по-лезно в таком состоянии. Уже на следующий день его кишечник был опять в поряди. Все это время Петтенкофер не принимал лекарств.

    Конечно, он произвел бактериологическое исследование фекалий. Анализ показал большое число холерных вибрионов. Водянистые выделения походили на чистые культу-ры этих бацилл. Когда 14 октября кишечник успокоился и выделения вновь стали обыч-ными, холерные микробы отмечались уже в незначительных количествах, а еще через два дня исчезли совсем.

    -

    Выводы, сделанные Петтенкофером из опыта, подтверждали столь горячо защи-щаемую им точку зрения, и он в еще большей степени, чем раньше, проникся убеждением в правильности своих взглядов на возникновение эпидемии.

    Само собой разумеется, что ассистенты Петтенкофера пытались удержать его от героического эксперимента. Они умоляли его подвергнуть этому испытанию кого-нибудь помоложе, но, зная настойчивость Петтенкофера, были в то же время убеждены, что его невозможно отговорить от исполнения раз намеченного плана. Когда же 15 октября стало ясно, что Петтенкофер не является бациллоносителем и его точка зрения, казалось, была подтверждена, тем меньше осталось возражений против повторения опыта, лишенного отныне страха, который он вызывал прежде. С другой стороны, казалось, что повторение опыта имеет большое значение. Его сотрудник Рудольф Эммерих — впоследствии преем-ник Петтенкофера на кафедре в Мюнхене — решился на это. Он был на 34 года моложе своего учителя и пользовался известностью как гигиенист.

    Свой эксперимент Эммерих провел 17 октября. Он также подготовил раствор пить-евой соды в воде, добавив туда одну десятую кубического сантиметра суточной, пышно развившейся холерной культуры, то есть многим меньше количества, принятого Петтен-кофером. Зато Эммерих усложнил свой опыт тем, что после приема культуры он нарочно пил и ел больше, чем обычно. Ухудшая режим питания, Эммерих тем самым хотел сни-зить сопротивляемость организма, которая играла определенную роль в теории Петтенко-фера о факторах заболевания холерой.

    Но Эммерих хотел в еще большей степени ослабить свой организм, чтобы создать бактериям максимально благоприятные возможности для развития. Одетый лишь в ру-башку, он подвергся воздействию тока холодного воздуха, повторив это многократно, по-ка, наконец, не почувствовал себя больным. Начавшийся у него катар кишок протекал в более тяжелой, чем у Петтенкофера, форме и очень скоро потребовал врачебной помощи. Но это не было настоящей холерой. Эммерих чувствовал себя неплохо, его настроение ос-тавалось хорошим. Непроходящего чувства слабости, ощущаемого при холере частично из-за отравления микробами, частично из-за больших потерь воды организмом, не насту-пало; лишь ограничение диеты причиняло ему неудобства. 24 октября он уже смог вер-нуться к своему обычному питанию. Холерные вибрионы отмечались в его выделениях до 28 октября.

    Была ли это холера или нет? Петтенкофер и Эммерих оспаривали, что у них была холера. Петтенкофер писал: «Я позволю себе предположить, что Роберт Кох и его много-численные последователи скажут, что ничего не доказано, кроме того, что они предпола-гали раньше, а именно, что я и Эммерих после приема „холерных запятых“ перенесли вспышку настоящей холеры, правда в легкой форме и без смертельного исхода. Мне при-ятно доставить моим противникам это удовольствие, но я все же не могу согласиться с их воззрениями».

    Сейчас известно, что Петтенкофер был не прав, а Кох — абсолютно прав. Но из-вестно также и то, что возбудители болезней не всегда обладают одинаковой силой или, как говорят, одинаковой вирулентностью. Некоторые из них вызывают сильную, другие, наоборот, слабую инфекцию. Большую роль играет также сопротивляемость организма. Об этом знает каждый на основании своих повседневных наблюдений. Для того чтобы до-казать это, героические эксперименты не нужны.

    Поэтому опыт, поставленный на себе Петтенкофером, был нежелательным уже в то время. Он, по сути дела, поставил под угрозу целый город, так как исследователь наме-ренно отказывался от всяких мер предосторожности. Как и до начала опыта, он принимал и посещал больных, его выделения не дезинфицировались, неся тем самым миллиарды холерных вибрионов в городскую канализацию, и если бы вся эта история произошла с полноценными бациллами, то в Мюнхене, вероятно, с быстротой молнии разразилась бы эпидемия чудовищной силы. Но это были микробы, лишенные своей силы. Кох предпола-

    -

    гал позднее, что Петтенкоферу умышленно прислали старую, ослабленную культуру, так как догадывались, что он намеревается провести опыт на себе. Но, с другой стороны, не представлялось возможным отклонить просьбу университетской кафедры, с которой под-держивались дружеские связи. Просьба была выполнена, но из предосторожности была послана старая культура. Тем не менее это нисколько не умаляет величия героического поступка Петтенкофера.

    И другие исследователи проделывали этот опыт, проверяя на себе воздействие хо-лерных бацилл. В этой связи следует назвать прежде всего некоторых русских исследова-телей. Это сделал в Париже последователь Пастера Илья Ильич Мечников и вслед за ним Николай Федорович Гамалея, Даниил Кириллович Заболотный и Иван Григорьевич Сав-ченко, ставший впоследствии известным киевским бактериологом.

    В 1888 году Гамалея первым предложил использовать для защиты от холеры умерщвленные холерные бациллы. Их безвредность он испытал вначале на себе, а затем на своей жене. Заболотный и Савченко приняли в присутствии комиссии врачей одно-дневную, то есть полностью действенную, культуру холерных бацилл; за день до опыта каждый из них подверг себя иммунизации, проглотив культуру умерщвленных бацилл. Этот опыт, являющийся продолжением описанных выше экспериментов, был произведен в 1897 году. Он имеет особое значение в истории медицины, так как впервые было дока-зано, что от инфекции можно защититься не только путем инъекции соответствующего возбудителя, но и путем приема ослабленной культуры бацилл внутрь. Именно поэтому последующие опыты в этом направлении имели столь большое значение.

    Следует также упомянуть имя Владимира Хавкина. Позднее он стал крупным бак-териологом. Без ущерба для здоровья Хавкин ввел себе вначале небольшую дозу ослаб-ленных бацилл холеры, а затем более крупную. Результатом этих не менее опасных экспе-риментов был вывод, что лица, не болеющие холерой, также могут быть носителями жи-вых, вирулентных холерных вибрионов. Итак, эти опыты явились вкладом в проблему ба-циллоносителей, имеющую значение не только для холеры, но и для других инфекцион-ных болезней, например для тифа.

    Среди опытов, которые исследователи ставили на самих себе, один, проведенный Мечниковым, протекал очень драматически. Тогда во Франции, а именно в Бретани, сви-репствовала холерная эпидемия, поставлявшая материал для опытов. Мечников, полу-чивший в 1908 году Нобелевскую премию за свои бактериологические исследования, про-глотил большое количество «холерных запятых» и остался здоров.

    Примеру Мечникова последовал его ассистент Латали. Результат был тот же, а именно — отрицательный. Тогда третий из сотрудников института повторил опыт и про-глотил холерные вибрионы. Эта был доктор Жюпий. Результат оказался ужасным. Он за-болел холерой в такой острой форме, что его выздоровление вызывало сомнение. Мечни-ков был глубоко потрясен. Он неоднократно повторял, что если Жюпий умрет, то он по-кончит с собой, и, вероятно, угроза была не только фразой. К счастью, Жюпий остался жив.

    Вообще следует констатировать, что из многих опытов на себе, проведенных уче-ными в то время и позднее, — всего известно сорок таких опытов с возбудителем холе-ры — ни один не закончился смертельным исходом, в то время как случайная лаборатор-ная инфекция в Гамбургском институте гигиены стала причиной смерти ученого-исследователя Оргеля. Конечно, не всегда можно было объяснить, почему эти опыты на себе оканчивались благополучно. Можно лишь благодарить случай, способствовавший этому. Прав был, вероятно, Мечников, ставивший решение вопроса о том, кто из двух лю-дей при прочих равных условиях заболеет холерой, в зависимость от особенностей бакте-рий, поселившихся в кишечнике человека, от его кишечной флоры. Можно, пожалуй, ут-верждать, что Мечников был специалистом по кишечным бактериям. Он подразделял их на благоприятствующие холерной инфекции и препятствующие ее развитию. Это объяс-

    -

    нение, разумеется, вполне приемлемо, так как известно, что между бактериями бывают войны, что они конкурируют между собой, что иногда одна разновидность бактерий уничтожает другую. Открытие пенициллина было основано именно на этом факте.

    Петтенкофер пережил свой героический эксперимент на несколько лет. В феврале 1901 года он застрелился, преследуемый болезненным страхом перед грозящей дряхло-стью. Тогда, наверное, говорили, что для него было бы лучше, если бы он не пережил сво-его опыта.


     

    Черная смерть

    Ни одна болезнь не вписала в историю эпидемий так много трагических глав, как это сделала чума, которая своими нашествиями не только уничтожала большую часть на-селения городов и деревень, но и влекла за собой упадок культуры в Европе. Хроника чу-мы, без сомнения, одна из самых мрачных книг в истории человеческой культуры. Но ко-гда время плясок смерти прошло и чума из Европы вернулась в те страны, откуда пришла, когда наука пережила расцвет бактериологии и начала борьбу против смертоносных заро-дышей, когда исследование проблемы чумы стало вестись научно обоснованными, обе-щающими успех методами, тогда пришли не только триумфы и победы, но и были отме-чены примеры врачебного героизма, не страшащегося опасностей, связанных для врача-исследователя и врача-практика со словом «чума».

    По внешним признакам чуму называли черной смертью. Возбудители чумы, попа-дая в человеческий организм всеми возможными путями (через кожу, слизистую оболоч-ку, через органы дыхания и с пищей), вызывают различные формы заболевания в зависи-мости от того, какая часть тела поражается инфекцией в наибольшей степени.

    Прежде всего следует назвать бубонную чуму. Желваки, появляющиеся при этом, не что иное, как распухшие железы. Вначале сильно распухают паховые лимфатические железы. Вообще же проникшие в тело микробы поражают прежде всего ближайшие желе-зы, обосновываясь и размножаясь там, после чего начинается их воспаление и нагноение. Но болезнь не останавливается на этом. Она постепенно охватывает соседние лимфатиче-ские сосуды и железы. Процесс распространения инфекции чумы был изучен главным об-разом венскими патологами Альбрехтом и Гоном.

    При некоторых, но не всех, эпидемиях чумы сильно поражается кожа: появляются кровотечения, темно-синие пятна, преобразующиеся в большой фурункул, карбункул, ко-торый через некоторое время вскрывается и выделяет насыщенный бациллами гной. В тех случаях, когда образование карбункулов определяет в основном картину болезни, говорят о кожной чуме в отличие от ранее описанной бубонной и легочной — третьей формы это-го заболевания.

    Бывают эпидемии, когда чума поражает прежде всего легкие. Эпидемия, унесшая в XIV веке в Европе и Азии огромное число жертв, была, видимо, именно легочной чумой. Из 100 миллионов жителей известных тогда стран умерло 25 миллионов. При легочной чуме выделяется кровавая, темная мокрота, откуда и происходит название «черная смерть». Само собой разумеется, что при этом заболевании сердце не выдерживает высо-кой температуры и прежде всего натиска бактериальных ядов, и, хотя характер различных эпидемий и смертность при них различны, все же чума относится к наиболее тяжелым не-дугам, которым подвержены люди. Ее можно назвать даже самой тяжелой болезнью, и ес-тествен тот безграничный ужас, который охватывает людей при упоминании о чуме.

    Защититься от чумы гораздо труднее, чем, например, от холеры. При эпидемии хо-леры главное — это гигиена, и поскольку возбудители холеры вообще передаются лишь через выделения больного, то тщательного мытья рук и дезинфекции выделений доста-точно, чтобы даже в холерной больнице предотвратить любое заражение врачей и меди-цинского персонала. Другое дело — чума. Чтобы исключить возможности вдыхания мик-робов чумы, нужны хорошие маски, не говоря уже о прочих средствах защиты. Можно

    -

    сказать, от чумы уберечься труднее, чем от любой другой инфекционной болезни. Поэто-му так высока смертность при всех эпидемиях чумы даже недавнего времени.

    Тем большее восхищение вызывает мужество врачей-исследователей, которые в те времена, когда о бактериях не имели ни малейшего представления, пытались производить прививки по образцу оспенных, чтобы тем самым найти защиту против чумы. Первые опыты врачи ставили на себе. Их героизм трудно переоценить.

    Природа сама показала пути защиты от оспы. Так, из наблюдений было известно, что крестьянки, заразившиеся при дойке больной коровы коровьей оспой, тем самым за-щищаются от обычной, то есть черной, оспы и либо не болеют ею вовсе, либо очень легко переносят это заболевание.

    Старый, бытующий в народе способ защитной прививки был известен. Он и дал Дженнеру идею для научной разработки метода прививок.

    Изучая чуму, врачи-исследователи могли прийти к аналогичным мыслям. И в этом случае наблюдались гнойные нарывы. Не было сомнений в том, что в них содержится чумной яд. Напрашивался вопрос: нельзя ли добиться защиты от чумы так же, как и от ос-пы, с помощью прививки? Конечно, это предположение было сугубо теоретическим, и никто не мог сказать заранее, чем закончится на практике подобный опыт.

    В 1798 году Наполеон, ему в то время не было еще и тридцати лет, начал свой во-енный поход в Египет и Сирию, который потребовал от его армии и от его противников-англичан больших жертв. Всевозможные болезни, в особенности чума и малярия, унесли жизнь многих солдат. Эпидемия чумы началась и в осажденной, а затем взятой Наполео-ном крепости Александрия.

    Первый опыт на себе, имевший целью исследование чумы, был поставлен в этом городе. Его провел английский врач А. Уайт; об этом рассказывает в своих мемуарах во-енный врач Джеймс Мак-Грегор. Впрочем, жизненный путь самого Мак-Грегора напоми-нал роман со многими главами. Он перенес такие тяжелые заболевания, как пятнистая ли-хорадка, малярия, дизентерия, желтуха; неоднократно попадал в кораблекрушения, слыл уже погибшим, но в конце концов сделал карьеру и стал позднее генералом и санитарным инспектором английской армии.

    Находясь в начале XIX века в Египте, он узнал, что его коллега и земляк — доктор Уайт — намеренно привил себе чуму в госпитале в Эль-Хаммеди. Среди пациентов Уайта была болевшая бубонной чумой женщина. Он извлек некоторое количество гноя из ее же-лезы и втер себе в левое бедро. На следующий день он повторил опыт. Сделав небольшой надрез на правом предплечье, он внес в рану некоторое количество гноя больной. Этот эксперимент имел ужасные последствия: через некоторое время Уайт заболел чумой и умер. Удивительно, что, хорошо зная эту болезнь, он при наступлении первых признаков лихорадки подумал о малярии. Правда, в то время многие врачи видели связь между чу-мой и малярией, и, возможно, его опыт с самого начала ставил целью выяснение этой свя-зи. Даже когда на бедре появился карбункул и лимфатические железы паха и подмышек начали распухать, Уайт настаивал на диагнозе — малярия. Лишь на восьмой день, когда признаки болезни стали очевидными, он признал, что заболел чумой, и был доставлен в госпиталь для чумных в Розетте, маленьком городе на Ниле, где в тот же день, 9 января 1802 года, после того как сильная горячка помутила его разум, скончался.

    В том же году аналогичный опыт провел в Египте военный врач Рене Деженет, глава санитарной службы французской восточной армии, заслуживший большие почести у Наполеона. Эксперимент не повлек за собой трагических последствий, так как Деженет помешал проникновению инфекции. При помощи ланцета он внес содержимое из гнойно-го нарыва в маленькую трещину на коже, но затем тщательно промыл ее водой с мылом, не допустив тем самым появления признаков болезни. Все же и этот опыт, проведенный врачом на себе самом, заслуживает высокой оценки.

    -

    Более чем через тридцать лет французский врач А.Ф. Бюлар, служивший в Египте, проделал на себе опыт с чумной субстанцией. Он так описывал ход эксперимента и его последствия: «15 мая 1834 года в 9 часов утра я снял с себя в зале госпиталя для больных чумой в Эзебекви в присутствии всего персонала верхнюю одежду, рубашку и фланелевое нижнее белье и надел, не принимая никаких мер предосторожности и защитных средств, рубашку мужчины, заболевшего тяжелой формой чумы. Эта рубашка еще сохраняла тепло чужого тела и была вся в крови, так как больному пустили кровь. В присутствии боль-шинства свидетелей этого эксперимента я оставался целый день, чтобы все могли убе-диться, что я не принимаю никаких защитных средств для нейтрализации возможных по-следствий эксперимента. Я ходил в этой рубашке 48 часов, не чувствуя ни обычных сим-птомов, ни чего-либо другого, что могло бы перейти на меня с этой одежды. Все же два дня спустя на среднем пальце левой руки показалась маленькая опухоль, напоминающая фурункул, но я предположил, что она образовалась на месте небольшой ранки, которую я нанес себе, препарируя тело умершего от чумы».

    Бюлар, кстати, предлагал французской Комиссии по борьбе с чумой проводить опыты на приговоренных к смерти. На людях, которым предстояла казнь, зачастую даже в недавнее время производились опасные опыты с совершенно неопределенным исходом; для того чтобы добиться их согласия, им постоянно предоставлялась возможность поми-лования. По инициативе Бюлара пяти приговоренным к смерти была привита чума. Лишь один из них умер, но по актам трудно установить, действительно ли он скончался от чум-ной прививки. В Каире, где люди становились жертвами многих эпидемий, существовали также и другие возможности инфекции. Четыре остальных преступника остались здоро-выми.

    Египет был, конечно, самой подходящей страной для подобных опытов. Знамени-тым стал также эксперимент врача из Южной Франции Антуана Клота. Он тоже прошел школу нищеты, но вскоре стал известным врачом и в 27-летнем возрасте был назначен лейб-медиком вице-короля Египта Мохаммеда Али. После этого Клот организовал в Египте медицинскую школу по французскому образцу и старался привлечь в нее хороших преподавателей.

    Главной целью опыта, поставленного им на себе, было показать, что бессмыслен-ный страх перед чумой, приводивший к параличу всей экономической жизни, не обосно-ван, так как не каждый заболевал, даже когда свирепствовала тяжелая эпидемия. Клот продолжил опыт, начатый Бюларом, надев ту же самую рубашку, которую последний но-сил в течение двух дней. Но пошел еще дальше. Клот взял некоторое количество бактери-альной флоры с рубашки, испачканной засохшей кровью и гноем, и сделал прививки в ле-вое предплечье, правую сторону паха, всего в шесть мест. Небольшие ранки были перевя-заны повязкой, смоченной в крови больного чумой. Но и этого ему показалось недоста-точно. Он надрезал себе кожу, нанес на это место некоторое количество гноя из карбунку-ла больного чумой и наложил на рану повязку с кровью больного. Далее он облачился в одежду заболевшего чумой, а когда тот умер, лег в его неубранную постель. Короче гово-ря, он сделал все, чтобы заразить себя, но это ему не удалось.

    Стремление успокоить трепетавшее перед чумой население вело, впрочем, и рань-ше к подобным опытам. Известное посещение Наполеоном госпиталя для чумных в Яффе, занятом им древнем городе на восточном побережье Средиземного моря, служило той же цели.

    Драматически, даже трагически протекал эксперимент, проделанный австрийским врачом по имени Алоис Розенфельд из Каринтии. После упомянутых частью безрезуль-татных, частью роковых прививок чумного гноя было решено испробовать средство, ко-торое могло бы стать действенным против чумы. С тех пор как в Европе начала свирепст-вовать чума, существовали средства, которые усиленно рекомендовались врачами, и, ко-нечно, подобные рецепты, переходившие по наследству в некоторых семьях врачей, были

    -

    также на Востоке. Во время пребывания в Африке, в Триполи, Розенфельд стал обладате-лем подобного рецепта. Он хотел провести научный эксперимент с этим снадобьем, а именно, найти защиту от чумы на тракте полость рта — желудок — кишечник. Открыва-тель не располагал, конечно, какими-либо научно-теоретическими представлениями, в его распоряжении был лишь положительный опыт. Снадобье состояло из высушенных лим-фатических желез и костного порошка, приготовленных из останков умерших от чумы. Существовало убеждение, что подобное снадобье, если оно достаточно выдержано и дос-таточно сухо, при приеме внутрь производит эффект, подобный защитной прививке. Как утверждали, во время своих поездок на Восток Розенфельд с большим успехом испытал это средство на себе, а также примерно на сорока лицах.

    Возвратившись на родину, он предложил свой рецепт Венскому медицинскому фа-культету, с тем чтобы последний рекомендовал его врачам. Но факультет отнесся к «сред-ству, предохраняющему от чумы», сдержанно, даже скептически и в конце концов откло-нил его. Тогда Розенфельд направился в Турцию, в Константинополь, запасясь рекомен-дацией правительства Каринтии к нунцию. Он посоветовал произвести дальнейшие ис-следования и испытать эффективность препарата на больных в чумном госпитале. Для Ро-зенфельда, который хотел продолжить свои эксперименты, не оставалось ничего другого, как последовать этому совету. Итак, он направился в греческий госпиталь в Пера, одном из кварталов Константинополя, и заперся там с двадцатью больными чумой. Это про-изошло 10 декабря 1816 года. Во время совместного пребывания с больными врач не только отказался от всяких мер предосторожности, но старался вести себя в их среде так, как будто бы сам тяжело болен.

    Когда Розенфельд увидел, что общение с зачумленными не приносит ему вреда, он решил усложнить свой эксперимент. 27 декабря врач несколько раз натер себе кожу на бедре и на руках гноем, взятым из чумных нарывов, и стал ждать. Долгое время никаких следов заболевания не наблюдалось. Срок в шесть недель, отведенный им в соответствии с представлениями того времени для проведения опыта, почти истек, и он уже думал по-кинуть госпиталь. Но неожиданно Розенфельд заболел бубонной чумой со всеми извест-ными симптомами и умер 21 января 1817 года.

    В настоящее время установлено, что между заражением и вспышкой болезни про-ходит лишь несколько дней, редко неделя. Ясно поэтому, что ни пребывание среди зачум-ленных, ни даже втирание гноя не принесли вреда Розенфельду. В течение пяти недель чума оставляла его в покое, но на шестую схватила, решив с коварством жестокого зверя не выпускать жертву из своих когтей и положить конец этой ужасной игре.

    За некоторое время до прибытия Розенфельда в Пера уже был проделан опыт по самозаражению чумой. Лицом, осуществившим этот эксперимент, был Эузебио Валли, врач, родившийся в 1755 году в городе Понсакко, который принадлежал существовавше-му в то время государству Лукка. Валли много занимался эпидемическими заболевания-ми, сначала главным образом оспой и чумой. Чтобы лучше изучить эти болезни, он отпра-вился в Смирну и Константинополь, где для этого было больше возможностей, чем в Ита-лии. Ему, между прочим, принадлежит немалая заслуга во введении в Италии противоос-пенной прививки.

    Отправляясь во второй раз в Константинополь, он хотел путем опыта на себе про-верить справедливость одного из распространенных в то время мнений. Многие утвер-ждали, что человек, заболевший оспой, не может заболеть чумой или в крайнем случае переносит ее в совсем легкой, неопасной форме. В настоящее время известно нечто по-добное, а именно, что борьба бактерий действительно существует. Но в то время о бакте-риях еще ничего не знали, не было также ничего известно об их борьбе между собой. Вал-ли видел лишь одну возможность проверить справедливость этого предположения — про-вести опыт на себе. Он осуществил его в Пера.

    -

    Летом 1803 года Валли отправился во французский госпиталь. Там он сделал себе ланцетом маленькую ранку на кисти левой руки между большим и указательным пальца-ми и внес в нее гной из оспенной язвы и чумного бубона. В результате он действительно заболел чумой, но вскоре выздоровел, так что, в сущности, остался удовлетворен этим ме-тодом и испробовал его затем в Константинополе на целом ряде лиц, пытаясь защитить их от чумы, которая в то время постоянно угрожала каждому жителю города. Но как Валли ни старался, он не смог добиться всеобщего признания своего метода. После возвращения в Италию он получил место военного врача и настоял, чтобы его послали в Испанию, где в то время свирепствовала эпидемия желтой лихорадки, ставшая причиной многих жертв. В Испании Валли прославился самоотверженной деятельностью по ликвидации эпидемии. Проработав затем некоторое время в Милане в качестве практикующего врача, он отпра-вился в Латинскую Америку, чтобы лучше изучить желтую лихорадку.

    В сентябре 1816 года Валли высадился на Кубе и с головой окунулся в свои опыты. Прежде всего он хотел выяснить пути распространения эпидемии. Для этого он надел бе-лье и одежду только что умершего от желтой лихорадки человека. Несколько дней спустя Валли был мертв. Это одна из самых ранних жертв опытов на себе, проведенных врачами для изучения этой болезни.


     

    Четверо против желтой лихорадки

    История желтой лихорадки также богата именами врачей, рисковавших своей жиз-нью и даже отдававших ее, чтобы разгадать загадку этой ужасной болезни и найти средст-ва для ее искоренения. Само собой разумеется, это были отважные, готовые к самопо-жертвованию люди, превосходившие своим мужеством многих из тех, кто во время войны получил награду «За храбрость перед врагами». Впрочем, это относится ко всем врачам, вступившим в борьбу против болезней и особенно против инфекционных.

    Проблема познания желтой лихорадки, этого ужасного заболевания, сопровож-дающегося высокой температурой, желтухой и кровавой рвотой, еще задолго до эпохи бактериологии побуждала некоторых врачей к проведению опытов на себе. Так, доктор Натан Поттер из Балтиморы (он жил с 1770 по 1843 год) предугадывал инфекционные свойства желтой лихорадки. Чтобы убедиться в справедливости этого предположения, он произвел опыт на себе. Теперь ясно, что он избрал пути, которые, как теперь известно, не могут привести к решению вопроса. Однако это не умаляет его достойного признания му-жества.

    Однажды (известна даже дата этого события — 20 сентября 1797 года) он намочил платок в поту умирающего от желтой лихорадки, обернул им голову и проспал так всю ночь. Очевидно, он, как и многие в то время, предполагал, что испарения больного спо-собствуют переносу инфекции. Когда же опыт не дал результата, Поттер надрезал себе кожу и втер пот больного в это место. Таким образом врач хотел сделать себе прививку по образцу оспенной. Поскольку и этот опыт остался безрезультатным, он сделал третью по-пытку: ввел себе гной из абсцесса, появившегося у одного из больных желтой лихорадкой, что также не вызвало заболевания.

    Выше уже говорилось об опыте Валли. Сходные эксперименты были поставлены несколько лет спустя французским хирургом И.Л. Гюйоном, служившим на Мартинике, большом острове Вест-Индии. Сохранился протокол этих опытов. Первый эксперимент был предпринят Гюйоном 18 июня 1822 года в присутствии врачей и аптекарей. Он надел рубашку заболевшего желтой лихорадкой солдата, насквозь пропитанную потом. После этого одним из хирургов были сделаны маленькие надрезы на его руках с таким расчетом, чтобы яд, который, как предполагалось, находился в рубашке, мог проникнуть через ран-ки в организм.

    Двенадцать дней спустя был произведен новый эксперимент. Гюйон выпил неко-торое количество черной массы, которой вырвало больного; кроме того, часть этой массы

    -

    была втерта ему в руки и тем самым введена в организм. Несколько дней спустя Гюйон предпринял третий аналогичный опыт, а затем четвертый. Но все эти эксперименты не вели к заболеванию и, таким образом, не способствовали выяснению природы желтой ли-хорадки.

    Тогда были проведены опыты другого рода. Врачи уже догадывались, что желтая лихорадка — инфекционное заболевание. Правда, ничего больше об этой болезни извест-но не было. Знали лишь, что это ужасная болезнь, которую можно отнести к наиболее опасным для жизни, видели, что она распространена только в жарких низменностях Цен-тральной Америки, на южном побережье Северной Америки и на западе Африки, в то время как города, расположенные высоко в горах, ею не поражаются. Наблюдалось также, что желтая лихорадка предпочитает болотистые места и что обильный дождь или даже наступление холодного времени года могут покончить с эпидемией. Этим сведения о жел-той лихорадке исчерпывались.

    Еще примерно в 1900 году многие полагали, что причина возникновения эпидемии желтой лихорадки кроется в испарениях почвы, в неизвестных миазмах и ядовитых веще-ствах. Но именно в конце века группа из четырех врачей взялась за полную ликвидацию желтой лихорадки. Эти четыре врача были готовы отдать во власть врага свои собствен-ные тела, чтобы с помощью опытов на себе выяснить причины желтой лихорадки.

    Эта великая четверка состояла из Аристида Аграмонте, родившегося в 1869 году; Джеймса Кэррола, родившегося в 1854 году; Джесса Ласеара, родившегося в 1866 году, и Вальтера Рида, 1851 года рождения. Надо также отметить Карлоса Финлея, который был значительно старше их. Он хотя и не принадлежал к комиссии четырех, но был одним из ее главных участников. Именно он подсказал ей правильный путь исследования.

    Доктор Финлей родился в 1833 году. Он был сыном врача, шотландца по происхо-ждению, который вместе со своей женой француженкой переселился на Кубу. Своего сы-на они отправили во Францию, где он воспитывался в школах Руана.

    Когда во Франции вспыхнула холера, юный Финлей тяжело заболел, и после вы-здоровления родители забрали его к себе на Кубу, чтобы дать возможность отдохнуть в кругу семьи. Оправившись после болезни, Финлей приступил к изучению медицины в Се-верной Америке, получил степень доктора и обосновался в Гаване. Здесь его вскоре оце-нили не столько из-за врачебных талантов, хотя он и обладал ими, в особенности как врач-окулист, сколько из-за отличного характера. В Гаване он познакомился с яростью желтой лихорадки, и с 25-го года жизни это заболевание стало главной темой его исследований, которую он с той поры не оставлял.

    Скоро у него появилась собственная теория этой болезни: «Воздух, — говорил он, — порождает заразу, так как зачастую содержит слишком много щелочи и поэтому вызывает желтую лихорадку». Эта теория, конечно, не могла никого убедить, хотя Фин-лей и изложил ее в Академии наук. Однако некоторое время спустя он изменил свою точ-ку зрения. Она стала совершенно иной: переносчиками желтой лихорадки, утверждал он теперь, служат комары, Stegomya fasciata, встречающиеся в этих местах и доставляющие всем жителям столь много неприятностей. Поэтому комаров необходимо уничтожать. В 1881 году он высказал свою гипотезу снова в Академии наук, но и эта теория не встретила поддержки. Всем было довольно финлеевских теорий. Он 20 лет боролся, отстаивая свою точку зрения: знакомил с ней все влиятельные организации, ставил опыт за опытом, сажал к себе на кожу комаров, насосавшихся крови больных желтой лихорадкой, находил лю-дей, готовых участвовать в опытах добровольно или за плату. Но и он сам и другие участ-ники опытов оставались здоровыми. Сегодня известно, как прав был Финлей, но известно также и то, почему его опыты были неудачны.

    Желтую лихорадку — вирусное заболевание — разносят действительно комары, после того как вместе с кровью укушенного ими больного получат и вирус. Но комар не сразу становится переносчиком желтой лихорадки: лишь по прошествии двенадцати дней,

    -

    за которые вирус успевает развиться в теле насекомого, укус комара может послужить причиной заболевания другого человека.

    Чтобы вызвать заражение, Финлей должен был бы изолировать своих комаров на двенадцать дней после того, как они вдосталь напились крови больного, и только потом выпустить их на себя или других людей — объектов эксперимента. В этом случае он стал бы человеком, который разгадал загадку желтой лихорадки.

    Несмотря на неудачу, Финлей был признан и ценим как специалист по желтой ли-хорадке. Во время испано-американской войны начальник санитарной службы североаме-риканской армии, генерал Гео М. Штернберг, обеспокоенный большими потерями в вой-сках на Кубе из-за заболеваний желтой лихорадкой, создал специальную комиссию, кото-рая занялась изысканием методов борьбы против этой болезни. В состав комиссии вошли четверо ранее названных врачей. И тут Финлей выступил перед членами комиссии с со-общением о своих взглядах на желтую лихорадку и о роли комаров в ее распространении. Его выслушали с интересом.

    Тогда было уже широко известно исследование о путях возникновения малярийной инфекции, принадлежавшее доктору Россу, который изучил определенный тип комаров и признал его «виновным» в переносе инфекции. Поэтому предположение, что и на Кубе комары являются виновниками заболевания желтой лихорадкой, было признано вполне приемлемым и, во всяком случае, достойным тщательного изучения. Сообщение Финлея, которое он дополнил тем, что передал комиссии яйца подозреваемых комаров, сущест-венно способствовало победе над желтой лихорадкой. Финлей умер в возрасте 82 лет ок-руженный всеобщим уважением. В Гаване ему установлен памятник: мраморная фигура Финлея, который сидит с книгой в руках. У его ног — коленопреклоненный гений благо-дарного человечества, протягивающий ему лавровый венок — символ бессмертия.

    Таков был Финлей, служивший членам комиссии в качестве советника и давший им важнейшие указания. Руководителем комиссии был назначен Вальтер Рид. В Европе это имя почти неизвестно: что знают люди о тех, кого они должны благодарить за великие деяния! Еще в студенческие годы Рид проявил большие способности. В 16 лет у него воз-никла мысль поступить на медицинский факультет в Виргинии, но из-за молодости его не приняли. «Но если я все же приду на экзамен и выдержу его, признаете вы меня тогда дос-тойным?» — спросил он неустрашимо. Декан ответил: «Да, признаем». Три года спустя он вновь явился на экзамены.

    Рид работал с усердием, казавшимся просто-таки невероятным. Сдав экзамен, он отправился в Нью-Йорк, чтобы и там получить степень доктора медицины. Потом он ра-ботал в различных местах ассистентом, и, наконец как это часто случается в жизни моло-дого человека, судьба предстала перед ним в привлекательном образе девушки, разбу-дившей в нем любовь и намерение создать семью. Он стал военным врачом. В конце кон-цов это была солидная должность. Как-то он спросил своего начальника, главного врача, следует ли ему жениться сейчас или вначале поехать в гарнизон, расположенный в даль-них районах Запада. «Поезжайте сейчас, — ответил главный врач, — какого-нибудь гар-низонного майора наверняка разобьет паралич, и вы привезете его в Нью-Йорк. Тогда-то вы и сможете здесь жениться». Риду этот совет показался ненадежным, и он пренебрег им, отпраздновав свадьбу немедленно. Как потом выяснилось, ему пришлось бы ждать трина-дцать лет, пока в форту, где он служил, один из офицеров не сошел с ума.

    Рид страстно желал перевестись на работу в другое место, где бы он был ближе к центрам медицинской мысли. В конце концов ему пошли навстречу и командировали в Балтимору, где находились большие больницы, в которых наряду с прочим можно было познакомиться с захватывающей молодой отраслью медицинской науки — бактериологи-ей. Рид настолько основательно изучил там бактериологию, что его вскоре назначили профессором бактериологии в военно-медицинской академии в Вашингтоне. Отныне с бродячей жизнью военного врача было покончено, и Рид мог заняться научной работой.

    -

    Очень скоро его начала интересовать проблема желтой лихорадки. Итальянец Са-нарелли открыл к этому времени бактерию, которую он выдавал за возбудителя желтой лихорадки. В работе, написанной совместно с Кэрролом, Рид доказал, что этот микроб встречается везде и не имеет никакого отношения к желтой лихорадке. И это было пра-вильно: эпидемии желтой лихорадки уносили столь много жертв, что надо было искать действительного возбудителя болезни. В 1900 году Рида поставили во главе комиссии, ко-торая должна была направиться в Гавану, чтобы изучить эпидемии на месте. «Мы должны найти возбудителя!» Это было не приказом свыше, а велением сердца, которому нельзя не последовать. Как уже говорилось выше, Рида сопровождали Джеймс Кэррол, который также был бактериологом, известный специалист по насекомым Джесс В. Ласеар и пато-лог Аграмонте.

    Об Аграмонте надо сказать, что он был единственным кубинцем в этой комиссии. Он родился в 1869 году в семье известного в свое время генерала повстанцев, павшего в 1872 году в бою. После этого семья переехала в Северную Америку. В Нью-Йорке Ари-стид изучал медицину, стал доктором, продолжил свое образование, главным образом в области патологии и бактериологии, и, наконец, вступил в армию в качестве военного врача. Во время испано-американской войны он зарекомендовал себя как бактериолог.

    Поскольку он был кубинцем по происхождению, его использовали на Кубе, где было достаточно возможностей для изучения инфекционных болезней. В Пинар дель Рио среди гарнизона, насчитывавшего 800 человек, разразилась эпидемия, которая, по опреде-лению врачей, являлась тяжелой формой малярии. Аграмонте, однако, утверждал, что это желтая лихорадка. Остальные врачи горячо оспаривали его точку зрения. Но начальникам понравилась решительность, с которой врач отстаивал свое мнение. Производили впечат-ление и успехи, которые сопутствовали принятым им мерам. Аграмонте становится руко-водителем армейской лаборатории, и когда в мае 1900 года составлялась комиссия по борьбе с желтой лихорадкой, он был введен в нее в качестве патолога.

    Итак, все четверо были вместе, и борьба началась. Она велась сначала в городе Пи-нар дель Рио, где находились военные бараки, в которых помещались многие больные желтой лихорадкой. В общем было отмечено тридцать пять случаев заболевания желтой лихорадкой. Одиннадцать больных умерли. При этом было установлено, что никто из на-ходившихся при них врачей и медицинских сестер, а также мужчин, стиравших белье умерших и больных, не заболел. Таким образом, предположение о передаче инфекции пу-тем соприкосновения с больными было исключено.

    Затем произошел такой случаи: 6 июня в городскую тюрьму поместили человека, который находился в одной камере с восемью другими заключенными. 12 июня, то есть несколько дней спустя, он заболел желтой лихорадкой и умер. Однако никто из его сосе-дей по камере не заболел. Стало ясно: он не мог заразиться в камере, так как в этом случае заболели бы и другие. Инфекция не могла возникнуть в самой камере. Однако напрашива-лось предположение, что в окно залетело насекомое и своим укусом вызвало у заключен-ного желтую лихорадку. Когда это предположение было изучено, возникло и другое: по-видимому, между инфекцией, то есть вероятным укусом насекомого (коль скоро оно явля-ется носителем инфекции) и началом заболевания должно пройти несколько дней.

    В это время прибыл Финлей и передал Ласеару, который был в комиссии специа-листом по насекомым, конверт с яйцами комаров, служивших, по его мнению, переносчи-ками желтой лихорадки. Для окончательного разрешения проблемы оставался один путь — эксперимент на человеке. Нужно, говорили врачи, подвергнуть больного желтой лихорадкой укусам заведомо здоровых комаров и потом, когда они досыта насосутся кро-ви, посадить на кожу здорового человека и ждать. Это был очень опасный эксперимент, так как смертность от желтой лихорадки составляла тридцать, пятьдесят и даже семьдесят процентов. Таким образом, вероятность остаться в живых была не так уж велика. Никто не соглашался подвергнуть себя укусам комаров и тем самым опасности заболевания жел-

    -

    той лихорадкой. Поэтому члены комиссии решили проводить опыты на себе. Первый на-чал Ласеар. Ведь эта проблема занимала его давно, и, кроме того, как полагали, у него больше шансов на благополучный исход опыта, так как он много раз препарировал умер-ших от желтой лихорадки.

    Итак, Ласеар посадил себе на руку комаров, сосавших перед этим кровь больного желтой лихорадкой. Успех был равен нулю. Тогда еще не знали, что должно пройти опре-деленное время, пока вызывающий желтую лихорадку вирус разовьется в телах комаров. Именно поэтому Ласеар остался здоров. Несколько дней спустя он повторил опыт на доб-ровольцах и на самом себе.

    13 сентября 1900 года, когда он работал в госпитале Лас Анимас в Гаване, на его руку сел комар, и врач намеренно не согнал его. Он точно не знал, был ли это один из тех опасных комаров, на которых обращали его внимание Финлей, или какой-либо другой. Как бы то ни было, он спокойно дал себя укусить и ждал. Пятью днями позже Ласеар по-чувствовал себя больным и лег в госпиталь. Вечером его в первый раз знобило, через два часа озноб повторился. Затем температура поднялась до 40 градусов. Кэррол исследовал его кровь, предполагая найти в ней микробов малярии, но не нашел, исследовал еще раз, опять ничего не нашел. Однако он был теперь уверен, что это желтая лихорадка, и распо-рядился перевести Ласеара в изолированный барак.

    Ласеар сам очень хорошо сознавал всю серьезность заболевания. Он передал Кэр-ролу все свои записи и устно сообщил те наблюдения и мысли о желтой лихорадке, кото-рые еще не успел записать. Болезнь быстро входила в обычное русло. Кэррол написал впоследствии доклад о заболевании Ласеара, в котором говорится следующее: «Я никогда не забуду озабоченного выражения глаз тяжело больного коллеги, когда на третий или четвертый день я видел его в последний раз. Судорожные сокращения диафрагмы показы-вали, что предстояла пресловутая кровавая рвота, и больной знал эти симптомы слишком хорошо...» Последняя запись в истории болезни гласила: «Смерть нашего коллеги, о кото-ром мы глубоко скорбим, наступила вечером 25 сентября».

    Ласеар умер очень молодым, ему было всего 34 года. Он оставил двоих детей, младшего из которых никогда не видел. Кэррол посвятил ему в своем докладе следующие слова: «Он добровольно отдал свою многообещающую жизнь для того, чтобы тысячи лю-дей в странах юга не умирали».

    Его память почтили особым образом. Правительство Соединенных Штатов назвало его именем батарею береговой артиллерии в Балтиморе, а когда Рид создал новый лагерь больничных бараков, он назвал его «Кемп Ласеар». Здесь борьба против желтой лихорад-ки была доведена до конца.

    Но еще до болезни Ласеар участвовал в опыте, который поставил на себе Кэррол. В конце лета Рид должен был покинуть станцию по борьбе с желтой лихорадкой, чтобы сде-лать в Вашингтоне доклад о своих работах. Он оставил поручение продолжать работы, и Кэррол, этот бравый солдат, сейчас же явился к Ласеару и предоставил себя в его распо-ряжение для проведения опыта. Он хотел дать комарам Ласеара искусать себя после того, как они напились крови больного желтой лихорадкой.

    Нет сомнения в том, что Кэррол также является личностью, достойной романа. Он был на три года моложе Рида, родился в Англии, в возрасте пятнадцати лет уехал в Кана-ду, где работал дровосеком в дремучих лесах.

    В 20-летнем возрасте он вступил в североамериканскую армию, конечно, простым солдатом. Но в его полку был военный врач доктор Пильчер, который распознал в Кэрро-ле незаурядную личность. Он добился, чтобы Кэррола прикомандировали к нему, и начал обучать его медицинским знаниям. В 1886 году он смог приступить к регулярным заняти-ям медициной и, наконец, стал доктором в Балтиморе. Потом его — Кэррол все еще был солдатом — откомандировали в военно-медицинскую академию, где он познакомился со

    -

    своим начальником доктором Ридом, оказавшим большое влияние на его судьбу. По рас-поряжению Рида его включили в состав комиссии, которая отправлялась на Кубу.

    Эксперимент, для которого Кэррол предложил себя, был проведен 27 августа. Не-сколько дней спустя у него начался озноб, и Ласеар положил его в палату для больных желтой лихорадкой. Кэррол тяжело заболел. В диагнозе — желтая лихорадка можно было не сомневаться. В течение нескольких дней Кэррол находился в смертельной опасности, затем наступило улучшение, жар спал, и он был спасен для своей семьи и науки.

    Сохранились некоторые записи, составленные им для своего шефа, главного врача Рида. В первые дни после укусов подозреваемыми комарами Кэррол еще сохранял шутли-вый стиль: «Если в теории комаров есть нечто верное, то я получил порядочную дозу жел-той лихорадки». После выздоровления он писал: «На основании собственного опыта я мо-гу горячо рекомендовать применение в первой стадии болезни непродолжительных гор-чичных ванн для ног, как это считали полезным еще Штернберг и почти все другие иссле-дователи проблемы желтой лихорадки. В моем случае они были применены впервые на третий день болезни, и я никогда не забуду их действия. Через полчаса после ножной ван-ны я почувствовал, лежа под тяжелыми серыми одеялами, внезапную острую боль и спаз-мы в сердце. Было такое чувство, словно сердце растет и ширится и через мгновение, ко-гда наступит момент расслабления, остановится совсем. К счастью, это состояние длилось недолго. Это был единственный раз, когда я чувствовал, что моей жизни грозит опас-ность».

    Когда Кэррол в период выздоровления проглядел заметки, которые вела для себя хорошо знакомая с желтой лихорадкой медицинская сестра, то прочел в них следующее:

    «Пациент утверждает, что заболел от укуса комара. Он явно бредит». Это соответствовало истине, так как Кэррол действительно говорил об этом в бреду. Позднее он очень гордил-ся этим экспериментом и рассказывал каждому, что был первым, на ком эксперименталь-ным путем доказали, что комар может служить переносчиком желтой лихорадки. «При этом дома у меня была жена и пятеро детей. Бег моих мыслей в тяжелые дни кризиса можно пережить, но не описать».

    31 августа, в день, когда Кэррол слег, Ласеар поставил еще один опыт на солдате, который добровольно вызвался на это. Его также кусали комары, сосавшие кровь боль-ных. Человек заболел, но в легкой форме. Он выздоровел раньше, чем Кэррол.

    Последовали другие опыты. Находились добровольцы, но не все они были идеали-стами. Некоторые соглашались лишь потому, что получали за это двести долларов. Одна из медицинских сестер добровольно согласилась на опыт: она стала жертвой своей готов-ности служить науке.

    Кубинский врач, доктор Аграмонте, заведовал лабораторией и был прозектором комиссии. Он должен был проводить бактериологические исследования и препарировать умерших. Он оставался членом комиссии, пока Рид и Кэррол работали на Кубе. Позднее Аграмонте занимал другие должности и добился больших успехов в борьбе с эпидемиями на Кубе.

    После возвращения Рида из Вашингтона опыты начали проводиться систематиче-ски. Следует упомянуть имя солдата Киссингера, который бескорыстно предоставил себя для проведения опытов. Он позволил искусать себя комарам, которые за две-три недели до этого сосали кровь больного желтой лихорадкой. Через девять с половиной дней он за-болел.

    Следующее открытие, сделанное комиссией, заключалось в том, что инъекция све-жей крови больного желтой лихорадкой, произведенная другому лицу, также ведет к за-болеванию. Отсюда возникло предположение, что кровь больного желтой лихорадкой со-держит возбудителей этой болезни или их яд.

    После установления всех этих фактов Рид смог вернуться в Северную Америку. Стоящая перед ним задача была решена, и Рида чествовали как героя. Он ненадолго пере-

    -

    жил свой триумф. Хотя ему исполнился только 51 год, его здоровье было совершенно по-дорвано. Он не мог заниматься творческой работой, чтение лекций превратилось для него в пытку. Не удивительно поэтому, что, заболев осенью аппендицитом, он не перенес опе-рации и умер 22 ноября 1902 года. Его Похоронили в Вашингтоне с воинскими почестями.


     

    Малярия

    История борьбы с желтой лихорадкой и другими тяжелыми инфекционными забо-леваниями подобна пьесе или полному драматизма роману, в котором немало героических глав. Как и в случае с желтой лихорадкой, основная трудность для исследователя заклю-чалась в том, чтобы обнаружить насекомое, являющееся переносчиком болезни и причи-ной ее дальнейшего распространения. Но в этом своеобразном романе, конечно, не суще-ствовало, как это бывает в обычных детективных романах, ни показаний свидетелей, ни различных версий, ни описаний примет. Здесь все было неизвестно. Приходилось идти в темноте, на ощупь, рассматривая одну улику за другой, все время как бы сужая кольцо вокруг преступника, пока, наконец, с помощью различных экспериментов и опытов на се-бе цепь доказательств не замыкалась и можно было сказать: «Мы нашли его».

    История борьбы с малярией чрезвычайно богата напряженными драматическими ситуациями. Ее главные действующие лица — англичанин Рональд Росс, служивший во-енным врачом в Индии, и итальянец Джиованни Батиста Грасси. Грасси изучил вначале зоологию, затем медицину и особенно много занимался вопросами борьбы с малярией, этой наиболее распространенной тропической болезнью, которая в те годы и еще много лет спустя оставалась для итальянской медицины важнейшей проблемой. Росс и Грасси — два главных героя этой истории, но рядом с ними можно назвать еще несколько имен вра-чей, много сделавших для того, чтобы исследовать природу этой болезни и тем самым найти средства ее искоренения.

    Назовем Альфонса Лаверана, который обнаружил в крови больных малярией сер-повидные образования и установил, что они являются возбудителями болезни.

    Впоследствии эти микроорганизмы были названы его именем. Это простейшие од-ноклеточные существа с небольшими отростками в виде жгутиков. В то время, когда эти существа были обнаружены, то есть в 1880 году, никто еще не знал, каким путем они по-падают в кровь людей и многих животных. Лишь немногие догадывались о том, что опре-деленную роль здесь играют комары, но эта догадка еще не была подтверждена доказа-тельствами и поэтому разделялась далеко не всеми. Доказать это в основном сумел Росс. Остальное доделал Грасси.

    Эти два человека, заслужившие лавровый венок от благодарных современников и потомков, необычайно отличались друг от друга. Росс (он был на три года моложе Грас-си) — это человек, в котором научное честолюбие уживалось с пылкой фантазией и любо-вью к поэзии. Вначале его научная деятельность протекала довольно вяло, но когда про-блема малярии всецело захватила его, Росс стал изучать ее упорно, не отступая, несмотря на все препятствия и трудности. Ему посчастливилось найти хорошего друга и советчика в лице отличного знатока москитов — Патрика Менсона, который был намного старше его. Менсон не только помогал Россу добрым советом в работе, но и вселял в него уве-ренность, когда казалось, что работа зашла в тупик. Без помощи Менсона Росс, бесспорно, не сумел бы достичь успеха, так как опыта у него было немного, а научные познания до-вольно скромные.

    Совсем иное с итальянцем. Грасси был отлично вооружен знаниями. С юных лет он занимался зоологией, специализируясь на червях, комарах и других беспозвоночных. Последовательный ученый, Грасси не писал ни стихов, ни романов. Микроскопирование удовлетворяло его вполне. И, пожалуй, он был прав, говоря впоследствии о Россе, что тот вскрыл сущность и пути распространения лишь птичьей малярии, но не малярии, которой болеют люди. Последнее сделал именно Грасси. И все же лучше, если бы авторы работ об

    -

    исследователях малярии отмечали их общий вклад в развитие науки, а не спорили с раз-дражением о том, чья работа была важнее.

    Первым, кто решился исследовать малярию с помощью эксперимента на самом се-бе, был ассистент Росса — молодой врач Аппиа. Его опыт прост. Он дал себя покусать комарам, которые перед этим сосали кровь малярийного больного. Однако эксперимент неизвестно по каким причинам не удался. Вероятно, условия постановки опыта не были полностью соблюдены. Это происходило в 1895 году в Индии, в форте Секундарабад, вблизи Хайдарабада, где Росс в то время нес военную службу.

    Год спустя в Италии Грасси повторил этот эксперимент на себе. По этому поводу он писал: «Когда я занялся исследованием малярии, я считал необходимым предпринять опыты на людях. Однако я был не в состоянии преодолеть внутренний протест, который всегда вызывали и по сей день вызывают во мне любые эксперименты на человеке, могу-щие причинить ему вред. Поэтому я решил произвести первый опыт на самом себе».

    В один из сентябрьских дней 1896 года Грасси поручил поймать несколько кома-ров в помещении малярийного госпиталя Локате Триульци. Затем он принес этих комаров домой и выпустил в своей спальне, предварительно приняв меры предосторожности, что-бы комары не могли попасть в другие комнаты. Однако некоторые комары все же проник-ли в соседнюю со спальней Грасси комнату, в которой находились его мать и сестра. Грасси и его мать были укушены комарами, но не заболели. Когда спустя некоторое вре-мя, а именно в 1898 году, он снова занялся подобными экспериментами, то решил при-влечь лиц, добровольно согласившихся участвовать в опытах, так как к тому времени уже было установлено, что болезнь можно подавить, если своевременно предпринять необхо-димое лечение. Заразить самого себя он не решился, считая, что это только задержит дальнейшие исследования.

    Осуществить первое умышленное заражение малярией посредством укуса комара удалось ученику Грасси — профессору Амиго Биньями в Болонье. В 1908 году он сумел доказать, что комар анофелес (малярийный комар), предварительно всосавший кровь ма-лярийного больного, может заразить здорового человека. Известно также имя больного, зараженного в экспериментальных целях. Его звали Золя. Итак, Биньями добился таких же результатов в исследовании малярии как болезни человека, каких упорным трудом уда-лось достичь Рональду Россу в изучении птичьей малярии. Все же остальные исследова-ния проблемы малярии у человека связаны с именем Грасси.

    Однако в те времена результаты опытов становились известными врачам в дальних странах с большим опозданием. Поэтому не удивительно, что, несмотря на уже достигну-тые результаты, в разных местах проводились опыты подобного рода. Многие врачи под-вергали себя укусам малярийных комаров, чтобы с помощью таких экспериментов на себе узнать правду о малярии. Известны имена некоторых врачей, совершивших такие опыты и заболевших малярией.

    Среди тех, кто смелыми опытами на себе пытался раскрыть тайны малярии, следу-ет особо упомянуть имя Патрика Менсона, того самого специалиста по москитам, который советами и моральной поддержкой сумел во многом помочь Рональду Россу.

    Менсон родился в 1844 году в Шотландии. Еще школьником он проявил особый интерес к препарированию животных. Однажды он убил кошку и затем тайком на чердаке родительского дома препарировал, как устроен ее «внутренний механизм». При вскрытии он, к своему великому изумлению, обнаружил в ее желудке ленточного глиста. Существо-вание подобных вещей было для него полной неожиданностью, и это обстоятельство, как Менсон говорил впоследствии, явилось прологом к дальнейшим исследованиям.

    Ими он занялся позже, когда по совету своего брата занял место врача в китайской портовой таможне на острове Тайвань. Двадцать три года он работал в Китае, стал извест-ным врачом и ученым, досконально познал многие тропические болезни и составил себе имя как исследователь нитчатки. В то время врачи еще ничего не знали о большом семей-

    -

    стве нитчатых глистов — филярий, паразитирующих в тропиках в крови человека и неко-торых животных. Зародыши филярий развиваются некоторое время в крови, а затем в ви-де еще не оформившихся маленьких глистов расселяются в организме, принося большой вред.

    Однако известно было, что собой представляет слоновая болезнь, или элефантиа-зис, когда, например, ноги опухают настолько, что их невольно сравнивают со слоновыми. Встречались люди, у которых сильно опухал и настолько выдавался вперед живот, что больной мог, например, использовать его как стол. Известны были ужасные заболевания нижних конечностей, глазные болезни, приводившие к полной слепоте. Однако никто не подозревал, что виновники этих недугов — глисты. И лишь Менсону удалось это устано-вить путем длительных исследований, нередко с риском для жизни.

    Если бы его однажды застигли при вскрытии трупа или, еще того хуже, на кладби-ще, где Менсон под покровом ночи вырезал часть ноги умершего, чтобы затем дома пре-парировать и рассмотреть под микроскопом, он рисковал быть линчеванным китайцами, несмотря на все их уважение к нему, как к врачу. Ведь для китайцев мертвые — священ-ны. И когда он проделывал то же самое с какой-нибудь птицей, например с жаворонком, он подвергался не меньшему риску. Китайцы считали, что в этой птице могла поселиться душа дорогого им умершего. Вскрывая труп, Менсон наносил ей тяжкое оскорбление. Но ничто не могло помешать Патрику Менсону продолжать свои исследования, в которых большую помощь ему оказывал брат.

    Патрик Менсон обнаружил, что филярии, обитающие в крови больного, в конце концов попадают в тончайшие кровеносные сосуды — капилляры, сквозь которые из-за своих размеров пройти не в состоянии. На этой стадии развития филярии группируются в своеобразных мешотчатых оболочках. Эти мешочки застревают в капиллярах, что и при-водит к образованию больших опухолей, которые превращают конечности в бесформен-ные колонны, а животы в «столы», о которых говорилось ранее. Менсон отваживался да-же делать операции этих бесформенных масс, чем заслужил глубокую благодарность ме-стного населения. Менсона, разумеется, интересовал также вопрос: как попадают эти гли-сты в организм человека. Кто их переносчик? Кто промежуточный хозяин этих паразитов? Ведь должен же быть такой, его не может не быть.

    На этот счет у Менсона имелись некоторые догадки, и он решил подтвердить их наблюдениями и доказательствами. В Амое, где он работал, этим заболеванием страдал по крайней мере каждый десятый житель. Менсон стал проводить наблюдения за одними и теми же больными в дневное и ночное время. При этом он установил, что ночью в крови больного наблюдалось значительно больше филярий, чем днем. Следовательно, у них был свой ритм жизни, своя периодичность. Обследуя больного, который по роду своей дея-тельности днем спал, а ночью работал, Менсон заметил, что в этом случае периодичность была обратной. Видимо, филярии приспосабливались к ритму жизни больного. Менсон предположил, что ночью в организме вырабатываются вещества, необходимые для филя-рий. Правда, можно было предположить и обратное: днем вследствие усиленной работы мышц высвобождаются вещества, затрудняющие движение зародышей филярий по кро-веносным сосудам.

    Здесь возникал еще один серьезный вопрос. Совершенно очевидно, что зародыши, рождаемые самкой филярией, не могут развиваться в крови человека. В противном случае в организме больного развелось бы столько паразитов, что они, даже не успев развиться полностью, просто-напросто сожрали бы весь организм. Таким образом, размышлял далее Менсон, размножение этих глистов должно происходить в каком-то другом живом суще-стве, вероятнее всего в насекомом. И здесь снова на ум приходили комары. Кстати, китай-цы, которые хорошо знали, как страдают жители жарких стран от всякого рода комаров и москитов, придерживались такого же мнения.

    -

    Свои опыты, чтобы раскрыть эту загадку, Менсон провел еще в августе 1877 года. Это подтверждает, что он раньше других повел свои исследования в правильном направ-лении. Разумеется, и другие ученые уже работали в то время над этой проблемой. Назо-вем, к примеру, Тимоти Р. Льюиса, Джозефа Банкрофта и Томаса Коббольда. Однако ис-тинным пионером науки в этой области справедливо считается Менсон.

    Свои исследования он проводил на китайце, болевшем нитчаткой и, следовательно, носившем в себе этого страшного червя. Менсон укладывал больного спать под противо-москитной сеткой и впускал под нее москитов. Утром он этих москитов снова вылавливал. Если его теория верна, то москиты, всосавшие ночью кровь больного нитчаткой, должны были заразиться. Теперь задача состояла в том, чтобы как можно дольше сохранить жизнь подопытных москитов и дать находящимся в них зародышам развиться. Но, несмотря на все усилия, ему удалось поддержать их существование не более пяти дней. Как Менсон ни старался, но решить проблему их питания не удавалось. Москиты нуждались в свежей крови, которую они добыли бы себе сами, но этого Менсон не мог им предоставить. И москиты гибли.

    Однако, пока они были живы, Менсон препарировал их одного за другим: сегодня одного, завтра другого, послезавтра третьего и так далее. В их организме, в котором со-гласно его предположениям должны были быть зародыши возбудителей нитчатки, Мен-сона прежде всего интересовал, разумеется, желудок. Там он надеялся найти то, что искал. Скальпелем ему служило писчее перо — самый подходящий инструмент для этой опера-ции.

    Опыт, который Менсон накопил при исследовании желудков москитов и которым позже поделился с Рональдом Россом, побудил последнего использовать тот же метод и при исследовании малярии. Как известно, это привело к успешным результатам. Успех сопутствовал и Менсону. Семь дней вскрывал он своим стальным пером желудки моски-тов, выловленных в местности, где многие китайцы были заражены нитчаткой. В желудке москита он находил зачастую по нескольку сотен зародышевых мешочков. Наконец Мен-сон увидел, как некоторые из этих мешочков раскрылись, и маленькие личинки глистов начали пробиваться сквозь стенки желудка в грудные мышцы комара, чтобы там стреми-тельно продолжить свое дальнейшее развитие.

    В исследованиях Менсона это было важным открытием, и он с воодушевлением решил проследить весь цикл развития филярий. Здесь следует заметить, что вначале Мен-сон придерживался ошибочного мнения. Он полагал, что москиты, погибая, падают в во-ду, а человек, пьющий эту воду, заражается нитчаткой. То обстоятельство, что комары, на которых падало подозрение или которые, как это удавалось установить, являлись носите-лями той или иной болезни, обычно встречались в заболоченных районах, долгое время вводило в заблуждение врачей. Они считали, что непосредственной причиной эпидемии служит зараженная вода. Так думали вначале и о малярии, и о желтой лихорадке, и о нит-чатке, и о многих других заболеваниях.

    Этим объясняется недоверие, с которым в августе 1878 года встретили медики со-общение Менсона об его открытии. Еще раньше, когда однажды в Лондоне Коббольд рас-сказывал о теории периодичности Менсона, кто-то из врачей иронически спросил: «А мо-жет быть, у этих филярий есть специальные часы для определения дня и ночи?» Поэтому сообщение о результатах находок, сделанных при вскрытии желудков комаров Culex fati-gans, которые Менсон вскоре опубликовал в одном из лондонских журналов, встретили весьма скептически. Лишь много лет спустя научный мир признал, что эта работа Менсо-на является «краеугольным камнем современной тропической медицины».

    Менсон был чрезвычайно скромным человеком. Он сам писал тогда о своей работе:

    «Я натолкнулся на важный факт, который имеет известное отношение к учению о болез-нях человека... Врачи-практики, каковым являюсь и я, могут заниматься исследованиями лишь очень мало и медленно, ибо нам мешает повседневная забота о хлебе насущном».

    -

    Менсон был совершенно прав. Поэтому лишь учитывая все трудности, которые стояли тогда на пути подобных исследований, и сравнивая тогдашние методы работы с совре-менными условиями лабораторных экспериментов, можно должным образом оценить сде-ланное в то время. Он был своего рода пионером, первооткрывателем, вроде первых посе-ленцев в Северной Америке или каких-нибудь других местах.

    Менсон покинул Китай уважаемым и обеспеченным человеком. Он надеялся, что наконец-то, в Англии, избавившись от повседневных забот, сможет целиком посвятить себя любимому делу — исследованию тропических болезней. Однако он очень скоро раз-очаровался в своих надеждах. Китайский доллар, валюта его сбережений, настолько упал в цене, что в Лондоне Менсон был вынужден снова заняться врачебной практикой. Но, несмотря на новые заботы, Менсон сохранил свой интерес к исследованиям тропических заболеваний. Он писал письма многим врачам, работавшим в Азии или Африке, и просил их присылать ему мазки крови для исследований. На чердаке своего дома Менсон устроил лабораторию. В поисках новых данных он часами просиживал в ней, склонившись над микроскопом, рассматривая, сравнивая и делая различные заметки. И результаты исследо-ваний не замедлили сказаться. Он обнаружил, например, в изучаемых им мазках крови азиатов и африканцев три новых вида филярий, приносящих вред здоровью людей. Он проследил также цикл развития некоторых других паразитов. И знатоки этой области ме-дицины не без основания утверждают, что из чердачной каморки Менсона ведет свое на-чало лондонская школа тропической медицины.

    Важным событием в жизни самого Менсона было получение в 1892 году места врача в Лондонском морском госпитале. Отныне он мог непосредственно заниматься изу-чением своего любимого предмета, а не взирать на него издалека. Ведь в госпитале врач имел перед собой желанную коллекцию разнообразных болезней. Здесь лечили моряков, прибывавших из далеких стран, где они заражались тропическими болезнями, в англий-ские порты.

    В результате Менсон столкнулся и с малярией, которой страдали многие матросы, попадавшие в этот госпиталь. Он увидел в их крови плазмодий малярии и показал его своим коллегам. Поскольку в те времена научные открытия распространялись значитель-но медленнее, чем эпидемии болезней, коллеги Менсона не имели о малярийном плазмо-дии ни малейшего представления, несмотря на то, что он был открыт Альфонсом Лавера-ном еще тринадцать лет тому назад.

    К концу декабря 1894 года Менсон считал, что уже полностью изучил малярию, образование и развитие плазмодиев, а также промежуточного хозяина. Он писал:

    «Гипотеза, которую я решился выдвинуть, кажется мне настолько хорошо обосно-ванной, что если мне позволят обстоятельства, я, несомненно, смогу добиться убедитель-ных экспериментальных доказательств».

    Чтобы поехать в тропики для окончания своих исследований и получения послед-них доказательств, завершающих его труды, Менсону нужны были триста фунтов стер-лингов. Но ему в них было отказано, а прошение в адрес Королевского общества [1] от-клонено. И хотя этот отказ сильно огорчил Менсона, он не озлобил его. Менсон поступил, как на его месте поступил бы не всякий. Все, что он знал и думал о малярии, Менсон со-общил молодому Рональду Россу, который жил в тропиках и поэтому имел возможность на месте изучать малярию и ставить необходимые опыты. Менсон не имел этой возмож-ности, потому что в Лондоне не было тех комаров, которым он приписывал главную роль в распространении малярии. Мы знаем, как много сделал Росс в деле исследования маля-рии. За свои открытия он получил Нобелевскую премию. Но мы не должны забывать, что своими открытиями он в значительной степени обязан Менсону.

    Тем временем Менсон продолжал развивать новую отрасль медицины, изучавшую тропические болезни. Ему, наконец, удалось основать при Королевском медицинском об-ществе секцию тропической медицины, которая занималась подготовкой врачей этого

    -

    профиля. В ту пору он произнес свою знаменитую в истории медицины речь. (Она напо-минает известную обличительную речь Земмельвейса, обращенную им за много лет до этого к врачам-акушерам, которые препятствовали ему в борьбе с родильной горячкой.) Менсон сказал: «Каждый из вас, господа, сам приговорит себя к позорному столбу, когда вспомнит о человеческой жизни, которую он мог бы спасти, но не спас только потому, что не располагал элементарными познаниями в тропической медицине».

    Менсон вдохновил многих врачей на смелые эксперименты на себе, ибо ряд вопро-сов, возникших в связи с изучением малярии, требовал еще выяснения. Подверг себя уку-сам комаров, зараженных малярией, и сын Менсона, доктор Патрик К. Менсон, которому в то время было только 23 года. Комары ему были доставлены из ватиканского госпиталя в Риме при помощи врачей Бастаниелли и Биньями, к которым Менсон-отец обратился с просьбой.

    В это же время такой опыт произвел еще один молодой врач. И тот и другой нико-гда не бывали в районах, где можно заразиться малярией. По истечении обычного срока оба заболели самой распространенной формой — трехдневной малярией, при которой приступы повторяются каждые три дня. В то время можно было уже без особого риска идти на такой эксперимент, ибо хинин стал надежным средством борьбы с незапущенны-ми формами болезни.

    Другой опыт, совершенный по рекомендации Менсона, должен был доказать нечто совершенно обратное, а именно, что даже в районах, наиболее пораженных малярией, че-ловек, защищенный от укусов комаров, остается здоровым. Менсон послал Лоу и Самбона (позднее они стали известными врачами-гигиенистами) в провинцию Кампанья, извест-ную как самое малярийное место в Италии. Предварительно Менсон проинструктировал их, как защищаться от комаров. Лоу и Самбон поселились в домике, абсолютно надежно защищенном от проникновения комаров, и остались здоровыми. Этими двумя классиче-скими опытами был подведен итог исследованиям Менсона и других борцов с малярией. Теперь оставалось слово за химией, которая должна была найти другие средства, еще бо-лее эффективные, чем старый испытанный хинин, извлекавшийся из коры хинного дерева. И средства нашли. Таким образом, медицина как наука практически решила проблему ма-лярии. Теперь нужны были организационные мероприятия по борьбе с малярией, которые помогли бы вытравить заразу из ее последних убежищ и победить ее окончательно.

    Практически было сделано все необходимое, чтобы решить вопросы борьбы с ма-лярией и средств защиты от нее. Но, несмотря на это, со временем возникли новые про-блемы, потребовавшие новых опытов и экспериментов на себе. Венский психиатр Вагнер-Яурегг предложил лечение прогрессивного паралича путем искусственного повышения температуры больного. Лучший способ такого лечения он нашел в малярийной терапии, за что в 1927 году был удостоен Нобелевской премии.

    Однако применение этого способа не всегда давало положительный результат не только у него самого, но и в некоторых других клиниках за границей, выписывавших за-раженных малярией комаров из Вены. Врачи решили, что постоянное прохождение воз-будителя малярии через организм людей (комар — человек — комар — человек — ко-мар — человек и так далее) постепенно настолько ослабляет плазмодий, что он перестает размножаться и не в состоянии уже вызывать повышение температуры у больного. А ведь повышение температуры являлось, собственно, главным фактором этого вида лечения. Таким образом, становилось практически невозможным осуществлять не только подобное лечение паралича, но и пропагандируемый выдающимся венским дерматологом Иозефом Кирле метод предотвращения возможных нарушений деятельности центральной нервной системы у людей, перенесших сифилис, с помощью малярийной терапии.

    Венский невропатолог Отто Каудерс, впоследствии сменивший Вагнера-Яурегга на посту руководителя клиники, и Джемма Барзилаи-Вивальди под влиянием этих неудач пришли к выводу, что искусственно зараженные малярией пациенты не могут стать рас-

    -

    пространителями болезни обычным путем, то есть через комаров. Это чрезвычайно важ-ный вопрос, ибо он тесно связан с возможностью лечения gрогрессивного паралича путем малярийной терапии.

    Для проверки утверждения венских врачей профессор Гамбургского института тропической медицины Эрих Мартини — блестящий зоолог, медик и специалист по во-просам малярии — поставил несколько опытов. Он заказал в Вене партию зараженных малярией комаров и провел с ними ряд экспериментов. Как мы уже говорили, в то время подобные эксперименты не могли причинить большого вреда, ибо врачи уже научились подавлять малярию, как только появлялись первые признаки болезни.

    В самый разгар опытов, когда результаты были еще неясны, Мартини был вынуж-ден уехать из Гамбурга и поручил своим ассистентам довести исследования до конца. Ме-тодика экспериментов оставалась прежней. Но неожиданно комары начали погибать, что, понятно, вызвало серьезное беспокойство в институте. Ведь венские комары были суще-ственным фактором в поставленном опыте. Комары гибли один за другим, и через не-сколько дней остался всего лишь один комар. Тогда одна из ассистенток Мартини — Гер-труда Фольмер, понимавшая, чего стоит этот последний венский комар, отважилась на эксперимент. Она посадила комара себе на руку, позволила укусить и насосаться крови. Спустя несколько дней у нее начался озноб, затем поднялась температура. Словом, она заболела малярией. Таким образом было доказано, что искусственно вызванная малярия сохраняет свои свойства даже в том случае, если она пройдет целый ряд организмов лю-дей и комаров.

    Этот опыт имел решающее значение для клиники Мартини.

    Однако еще один вопрос ждал своего решения. Укус комара анофелеса, зараженно-го малярией, вызывал заболевание у человека. Но через сколько дней проявляется бо-лезнь? Каков ее инкубационный период? Различные наблюдения, опыты и эксперименты на себе показывали, что средняя продолжительность инкубационного периода равна 10– 12 дням. При этом кратчайший срок составлял 7 дней, а наиболее продолжительный — 23. Но когда искусственное заражение малярией заняло прочное место в практике психиатри-ческих клиник, выяснилось, что сроки часто не выдерживаются. Это означало, что вопрос продолжительности инкубационного периода еще требовал тщательного изучения.

    Из английской психиатрической больницы в Гортоне (около Эпсома) пришло со-общение о проводившемся там лечении больных прогрессивным параличом с помощью специального малярийного штамма. Результаты прививок, проведенных с июля по ок-тябрь 1925 года, почти в 100 процентах случаев дали положительный результат. Точнее, 98 процентов лиц, которым сделали прививки, заболели малярией. Прививки, сделанные в зимние месяцы, дали положительный результат только в 28 процентах случаев, хотя все прививки проводились посредством укусов зараженными комарами. Потом стало извест-но, что у четырех больных, у которых прививка не дала положительных результатов в предполагаемые сроки, приступы малярии все же начались, но значительно позднее, спус-тя 6 и даже 9 месяцев после укусов малярийных комаров.

    Тут врачи вспомнили точку зрения голландского медика П.К. Кортевега, высказан-ную еще в самом начале XX века. Кортевег отмечал, что малярия в Средней и Северной Европе отличается от малярии жарких стран. «Если на севере, — говорил он, — малярия проявляется весною, значит заражение произошло еще осенью». Чтобы решить этот во-прос, возникший в результате сообщения английских психиатров, и выяснить, существует ли у малярийных больных затяжной инкубационный период, в конце 1928 года несколько врачей Амстердамского института тропической медицины решили поставить ряд опытов на себе. Среди них был и директор института Вильгельм Шюффнер — ученик замеча-тельной лейпцигской школы.

    Шюффнеру было тридцать лет, когда он уехал на остров Суматра и стал работать врачом на табачных плантациях. То, что он делал на Суматре, выходило далеко за рамки

    -

    обязанностей врача плантации. В итоге многолетнего напряженного труда он, по общему признанию, превратил обслуживаемую им плантацию в образцовое с санитарной точки зрения предприятие. После возвращения в Европу он был назначен профессором Амстер-дамского института тропической медицины, а затем стал директором этого института.

    На Суматре наряду с другими проблемами он, подобно Россу, занимался изучени-ем развития возбудителя малярий в организме комара. При этом Шюффнер заразил себя трехдневной малярией через укус комара и перенес болезнь. А в 1928 году он вместе с другими врачами Амстердамского института тропической медицины произвел опыты на себе, чтобы выяснить вопрос о продолжительности инкубационного периода малярии.

    То же самое сделал тогда уже упоминавшийся доктор Кортевег, который давно был убежден в существовании затяжного инкубационного периода малярии.

    В этой широко задуманной серии опытов на себе приняли участие также доктора М.Г. Швелленгребель де Грааф, А. де Брукк, К.Е. де Моор и, наконец, Н. Швелленгребель, чье имя часто упоминается в истории инфекционных заболеваний в связи с его заслугами в области исследования чумы и малярии. Результаты этих экспериментов подтвердили возможность затяжной формы инкубационного периода малярии и правильность выводов английских врачей.

    Выяснилось, что в странах умеренного климата признаки болезни появлялись спустя 7 и 9 месяцев после укуса малярийного комара, а не через 10–12 дней, как это обычно наблюдалось в тропиках и в Италии. Это были, собственно говоря, последние спорные проблемы малярии, потребовавшие проведения различных исследований и опы-тов на себе.


     

    Сон и смерть в Африке

    Когда европейские колонизаторы протянули свои руки к «Черному континенту» и постепенно начали заселять самые плодородные и богатые районы Африки, одни из них были очень довольны своими успехами, а другие жаловались на падеж скота и лошадей. Кроме того, они видели угрозу своим предприятиям в начавшемся вымирании местного населения, в результате чего стала ощущаться нехватка рабочих рук. Все заболевания лю-дей и животных тогда объединялись под общим названием африканской лихорадки. Счи-талось, что всему виной малярия, которая, как известно, особенно свирепствует в тропи-ках. Лишь несколько позднее выяснилось, что это было совершенно другое, местное забо-левание — африканская сонная болезнь. Но никто не знал, к какой категории болезней оно относится.

    Когда Лаверан и его коллеги изучали малярию, когда в крови маляриков был най-ден плазмодий и доказано, что этот плазмодий вызывает у больного повышение темпера-туры, врачи начали исследовать также кровь негров, страдавших африканской болезнью.

    Врачей интересовало, похожа ли африканская малярия на малярию в итальянской Кампанье или в голландской Индии и других местах. Этим вопросом занялся молодой врач, по имени Джон Дэттон, сын химика, проявивший незаурядные способности еще на студенческой скамье. Дэттон был направлен Ливерпульским институтом тропической ме-дицины в Западную Африку для изучения встречавшихся там болезней. Ему удалось от-крыть много нового. Он имел возможность изучить развитие и окружающую среду моски-тов, которые распространяют малярию, и написать очень подробный отчет о тропических заболеваниях, вызываемых глистами филяриями. В Англии остались довольны его рабо-той, и осенью следующего 1901 года он был снова послан в Западную Африку.

    На этот раз 27-летний Дэттон прибыл в британскую колонию Гамбия, чтобы на-блюдать негров, страдающих сонной болезнью. Ему удалось сделать открытие, сыгравшее особо важную роль в исследовании этой тропической болезни. Один местный врач пока-зал как-то Дэттону негра, который, по его мнению, болел нитчаткой. Дэттон решил иссле-довать кровь больного. Каково же было его удивление, когда вместо зародышей филярий

    -

    или плазмодия малярии Дэттон увидел в крови негра мельчайшие организмы, внешне по-хожие на спирали или на змеек. Однако эти микроорганизмы по своим размерам оказа-лись много больше всех известных бактерий. Это были одноклеточные простейшие суще-ства, на которые когда-то первым обратил внимание Брюс, исследовавший кровь живот-ных, павших в результате загадочной тропической болезни. Брюс назвал их тогда трипа-нозомами [2]. Но он не знал, что это за существа, и не увидел связи между ними и какой-либо тропической болезнью. Дэттон назвал эти микроорганизмы по географическому при-знаку — Trypanosoma gambiense.


     

    * * *

    Упомянутый выше Давид Брюс был, пожалуй, крупнейшим английским специали-стом в области тропической медицины. В восьмидесятых годах прошлого века [XIX в.] он служил военным врачом на острове Мальта. Там в течение многих лет свирепствовало за-болевание, известное в то время под названием мальтийской лихорадки. Речь шла об осо-бом виде лихорадки, временами приводившей к смерти больного и доставлявшей англий-ским властям немало хлопот. Помимо больших расходов, вызываемых этой лихорадкой, очень многие солдаты и матросы, которые несли службу на Мальте, выбывали из строя. Поэтому Брюсу, как врачу-бактериологу, было поручено заняться изучением мальтийской лихорадки.

    Брюс достиг большого успеха. В кишечнике умерших ему удалось обнаружить до этого не встречавшийся вид бактерий, и, производя пункции селезенки, он нашел их также в крови больных солдат. В результате опытов на животных Брюс доказал, что это бакте-рии — возбудители мальтийской лихорадки. Обезьяны, которым он вводил в кровь их культуру, заболевали, и симптомы болезни были совершенно схожи с мальтийской лихо-радкой. Брюс назвал эти бактерии Micrococcus melitensis.

    Несколько позже их назвали в честь открывшего их Брюса бруцеллами, а значи-тельно позднее выяснилось, что они относятся к большому семейству мельчайших орга-низмов, которые могут вызывать различные заболевания не только на Мальте или в рай-оне Средиземного моря, но и в других жарких странах, а также в местностях с более про-хладным климатом.

    Лишь в 1924 году удалось исследовать характеризующееся приступами лихорадки заболевание, названное болезнью Банга, которая вызывает выкидыши у коров. Возбуди-тель этой болезни, попадая в организм человека с некипяченым молоком, вызывает у него приступы лихорадки. Ныне болезнь Банга, появляющаяся иногда и в Центральной Европе, хорошо известна каждому врачу, знающему, что она относится к типу бруцеллезных забо-леваний.

    Открытия, сделанные Брюсом на Мальте, имели, безусловно, большое значение, так как они помогли выявить возбудителя мальтийской лихорадки. Однако пути проник-новения болезни в организм человека были еще неясны. Распознать их Брюсу удалось лишь спустя несколько лет, когда он снова был послан на Мальту. Он обратил внимание на то, что этой лихорадкой заболевали только люди определенных кругов. Не страдали мальтийской лихорадкой, например, заключенные тюрем. Наконец ему удалось устано-вить, что возбудители этой болезни попадали в организм человека с козьим молоком, причем сами козы оставались здоровыми. После этого открытия было уже нетрудно по-вести успешное наступление на мальтийскую лихорадку, в результате которого число больных резко сократилось.

    В конце девяностых годов прошлого столетия Брюс прибыл в Южную Африку, в страну зулусов, где свирепствовала эпидемия наганы, уничтожавшая стада. Брюс приехал сюда со своей женой, которая работала вместе с ним в качестве ассистентки. Он обнару-жил, что нагана, которая, как были убеждены местные жители, переносится мухой цеце, вызывается спиралевидным микроорганизмом, впоследствии названным трипанозомой

    -

    бруцеи (Trypanosoma brucei). Была выяснена также роль мухи цеце (Glossina morsitans — как ее называют в научных трудах) и диких животных, в первую очередь антилоп, кото-рые служат резервуаром возбудителей болезни.

    Прослужив несколько лет в Европе, Брюс был снова направлен в Африку, в Уган-ду, где намеревался заняться исследованиями таинственной сонной болезни. На этот раз с ним поехали опытные помощники — Набарро, Грей, Бейтман, Макки и, конечно, жена.

    Упоминавшемуся выше Дэттону совместно с колониальным врачом Бейкером и флорентийцем доктором Альдо Кастеллани, находившимся в Уганде, к тому времени уда-лось уже добиться существенных успехов. Дэттон, как известно, обнаружил трипанозому гамбию. Однако что собой представляет это простейшее одноклеточное, оставалось загад-кой. То ли это безобидный паразит, обитающий в крови человека, потому что нашел в ней благоприятные условия для своего существования, то ли нечто большее? Брюс сумел от-ветить на этот вопрос, не решенный Дэттоном. В течение нескольких недель, проведен-ных в Уганде, Брюс сумел точно установить, что возбудителем сонной болезни у человека является та самая трипанозома, которая была впервые обнаружена Дэттоном. Поэтому, когда Кастеллани вернулся в Лондон, в его чемодане лежала рукопись Брюса, которая на-зывалась «Трипанозомы и сонная болезнь».

    Возникшие впоследствии неприятные споры о том, кому принадлежит приоритет в этом открытии — Брюсу или Кастеллани, — особый вопрос. К сожалению, споры о при-оритете не так уж редки. Но в данном случае не вызывает сомнений, что основная часть исследований, выявивших, что возбудителем сонной болезни, является трипанозома, про-делана Брюсом. Однако Кастеллани сыграл тоже немалую роль.

    Сэр Джон Кирк, который, так же как и Кастеллани, был членом Комиссии по ис-следованию сонной болезни, придерживался мнения, что загадка этой болезни решена только благодаря Давиду Брюсу. Привлеченное к этому спору в качестве арбитра Коро-левское медицинское общество вынесло свое заключение, которое гласило: «В своем док-ладе Брюс излагает все факты и события в правильном освещении, отдавая должное за-слугам доктора Кастеллани в исследовательской работе, проведенной комиссией».

    Таким образом, в истории изучения сонной болезни Брюс занимает ведущее место.

    Однако и он не сумел пробиться до конца сквозь чащу загадок.

    Брюс выдвинул предложение уничтожить всех антилоп — носителей трипанозом, являющихся, по его мнению, основным резервуаром сонной болезни. Однако это требова-ние по различным причинам вызвало протест со стороны ряда других исследователей и специалистов по Африке. Ведь оставался невыясненным существенный вопрос: действи-тельно ли болезнь животных, вызываемая укусом мухи цеце, и сонная болезнь людей имеют одного и того же возбудителя? Опасны ли для человека оба эти вида трипанозом (впоследствии был обнаружен еще и третий вид)? [3]

    От ответа на этот важный вопрос зависело сохранение или уничтожение африкан-ских антилоп. Классическим доказательством того, что трипанозома, вызывавшая падеж скота, не в состоянии заразить человека, или, говоря иными словами, что нагана и сонная болезнь не идентичны, явились результаты смелого опыта, совершенного доктором Тауте на себе.

    Военный врач Макс Тауте был в 1912 году вместе со своим начальником доктором Фридрихом Карлом Клейне командирован в Африку для изучения тропических болезней и в первую очередь сонной болезни. Опыт, который Тауте произвел на себе самом, был очень прост, но, несомненно, требовал большой смелости и героизма. Вначале Тауте дал укусить себя мухам цеце, зараженным трипанозомами. Таким образом, Тауте стал носите-лем трипанозом, вызывающих у скота нагану. Если он теперь заболеет сонной болезнью, это будет доказательством, что оба вида трипанозом, то есть трипанозомы наганы и сон-ной болезни, идентичны.

    -

    В этом, собственно, и заключался весь смысл опыта. Совершенно ясно, что такой опыт был тяжелым психологическим испытанием для Тауте, ибо ему приходилось неко-торое время ждать, пока станет известно, как поведут себя трипанозомы в его крови. Сле-дует также иметь в виду, что тогда еще не было такого надежного лекарства от сонной бо-лезни, как Байер-205, позднее названный германином. Германин — производное от три-панрота, который был открыт Паулем Эрлихом и назван так вследствие своего действия на трипанозом.

    Итак, Тауте должен был ждать, заболеет он сонной болезнью или нет. Но он не за-болел. Таким образом, если здесь не имела места какая-либо случайная ошибка, опыт до-казал, что болезнь «цеце» у скота и сонная болезнь человека вызывались, хотя и похожи-ми, но не одними и теми же возбудителями, то есть в данном случае речь шла о двух раз-личных заболеваниях.

    Свой эксперимент Тауте провел с большой научной точностью. В то время он на-ходился в Португальской Восточной Африке. В первый раз он дал себя укусить ни боль-ше, ни меньше, как 93 мухам, дабы исключить возможность, что укус будет совершен му-хой, не являющейся носителем трипанозом. Затем он повторил свой опыт с 77 другими мухами, которые, так же как и в первом случае, были носителями инфекции. Чтобы убе-диться в правильности своих предположений, он подверг нескольких животных — собак и обезьян — контрольным укусам этих же мух. Животные немедленно заболели болезнью

    «цеце», в то время как он остался совершенно здоров.

    Несмотря на это, Тауте опытом не удовлетворился, поскольку его было недоста-точно, чтобы с уверенностью утверждать, что здесь речь идет о двух различных болезнях.

    «Могут возразить, — говорил он, — что некоторые из этих мух несли в себе слишком ма-лое количество трипанозом, недостаточное для заражения человека». И хотя такое возра-жение было малоубедительным, Тауте решил исключить и его. Поэтому он ввел себе кровь, взятую у собаки, заболевшей наганой.

    Попутно он решил сначала установить, сколько трипанозом содержится в крови этой собаки. Исследования показали гигантские цифры. На один кубический миллиметр крови, по его подсчетам, приходилось около 40 тысяч трипанозом, следовательно, на один кубический сантиметр — около 40 миллионов. А так как он ввел себе два кубических сан-тиметра крови больной собаки, то бесчисленное множество трипанозом неминуемо долж-ны были бы вызвать заболевание, если, разумеется, эта болезнь вообще опасна для чело-века. И на этот раз Тауте остался здоров, хотя все контрольные животные заболели. Он мог, кроме того, продемонстрировать, что трипанозомы болезни «цеце» в его крови вско-ре погибли, в то время как в крови подопытных контрольных животных они начали раз-множаться, развертывая свои губительные силы. Когда спустя две недели после начала опыта он ввел немного своей крови животным, те остались здоровыми, ибо к этому вре-мени трипанозомы в его крови уже погибли.

    Но кто-нибудь мог возразить, что опыт, произведенный на одном лице, недостато-чен и эксперимент считается доказательным, только если он в сходных условиях постоян-но дает одинаковый результат. Ведь могло статься, что у некоторых лиц имел место бла-гоприобретенный или врожденный иммунитет к определенным заболеваниям, в данном случае к сонной болезни. Тауте решил не ограничиваться одним опытом на себе и про-должать эксперименты, как только представится такая возможность.

    Во время первой мировой войны он служил в Восточной Африке, сначала в качест-ве санитарного военного врача, а затем начальника санитарной службы. В это время он снова произвел такой же, как и раньше, опыт на самом себе. Но, кроме этого, он произвел тот же эксперимент с еще одним европейцем — военным ветеринарным врачом Фрицем Губером.

    Впоследствии Тауте неоднократно повторял этот опыт на себе. В общей сложности он повторил его 14 раз на себе и около 150 раз на других лицах. Однако результат всегда

    -

    был отрицательный, и никогда, за единственным исключением, опыт не приносил никако-го вреда здоровью людей.

    Исключением был сам Тауте, которому, по-видимому, повредили слишком частые инъекции крови животных, сделав его восприимчивым к болезням. Однажды даже появи-лись угрожающие симптомы, но вскоре Тауте поправился и смог закончить свой доклад о результатах проведенных экспериментов. Он привел все доказательства, которые требова-лись ученым, и никто уже не мог выдвинуть никаких возражений.

    Казалось бы, с тайнами сонной болезни покончено. Однако кое-что оставалось не-ясным, а именно — нужно было проверить данные Тауте в другом аспекте. Английский врач Д.Ф. Корсон, перед которым была поставлена задача следить за возможным появле-нием сонной болезни на территории Танганьики, являвшейся прежде немецкой колонией в Восточной Африке, подверг себя тем же испытаниям, что и Тауте.

    Корсон, побывавший в Африке еще до этого вместе с Клейне, заразился тогда сон-ной болезнью и был спасен только благодаря своевременному лечению германином. Те-перь же, решившись на опыт с возбудителями сонной болезни на самом себе, он проделал все то, что делал Тауте. Он дал укусить себя мухам цеце, которые, как было доказано, яв-лялись носителями Trypanosoma brucei. Такой же опыт провел вместе с ним еще один ев-ропеец, и оба они, подобно Тауте, остались здоровыми.

    Таким образом, выводы, сделанные Тауте, были окончательно подтверждены. Вместе с тем Корсон хотел выяснить еще кое-что. Как уже упоминалось выше,

    науке были известны только два вида трипанозом: трипанозома, носящая имя Брюса, и трипанозома гамбийская. Было доказано, что одна вызывает болезнь «цеце» у животных, а другая (та, что открыта Дэттоном и названа им Trypanosoma gambiense) — сонную бо-лезнь у людей. Однако к этому времени был обнаружен еще и третий вид трипанозом. В 1910 году крупный специалист по паразитологии Гарольд Б. Фантам вместе с Джоном Вильямом Стефенсом — очень способным сотрудником Ливерпульского института тро-пической медицины — нашел в крови негров, страдавших сонной болезнью, трипанозому, выглядевшую иначе, чем трипанозомы двух уже рассмотренных типов. Поскольку дело происходило в Родезии (Южная Африка), этот вид трипанозом получил название Trypano-soma rhodesiense. Но так как никто не знал, какую роль играет этот вид трипанозом в про-цессе заболевания сонной болезнью, открытие было просто принято к сведению и до поры до времени ему не уделяли особого внимания.

    Покончив с опытами на себе по проверке выводов Тауте, Корсон решил заняться изучением третьего вида трипанозом. В своих исследованиях Корсон пользовался сле-дующим методом: он брал у больных кровь, в которой была обнаружена Trypanosoma rhodesiense, и вводил тем животным, о которых было известно, что они восприимчивы к этой болезни. Такими животными являются овцы, козы, морские свинки, крысы. Он хотел выяснить, не теряет ли трипанозома своей инфекционной способности, пройдя через ряд организмов. Он сажал на подопытных животных мух цеце, которые жадно всасывали их кровь, а затем давал мухам укусить и себя. Однако это не дало никакого эффекта.

    Тогда врач стал действовать решительнее. Он ввел себе под кожу руки немного крови, взятой у морской свинки, зараженной Trypanosoma rhodesiense. Уже на следующий день на месте инъекции появилась краснота, которая вскоре исчезла, а затем появилась снова. У врача поднялась температура. А спустя неделю после начала опыта в его крови и тканевой жидкости на месте инъекции были обнаружены трипанозомы. Тогда Корсон ввел свою кровь нескольким подопытным животным, и все они заболели. Поскольку не вызывало сомнений, что Корсон заразил себя сонной болезнью, его начали энергично ле-чить германином. Болезнь отступила, и врач выздоровел.

    Этот опыт, опасность которого нельзя недооценивать, позволил выяснить сразу два обстоятельства. Было установлено, во-первых, что прохождение трипанозом через орга-низм не понижает их инфекционной способности, и, во-вторых, что трипанозома, обнару-

    -

    женная в Родезии, так же как и трипанозома, обнаруженная в Гамбии, опасна для челове-ка. Они только внешне несколько отличаются друг от друга.

    В наше время проблема сонной болезни с научной точки зрения полностью реше-на. Найден возбудитель этой тропической болезни — трипанозома гамбиензе, промежу-точный хозяин — муха Glossina palpalis, и, наконец, получено средство лечения — герма-нин. Таким образом, наука сделала все от нее зависящее, чтобы вообще ликвидировать африканскую сонную болезнь. Если же этого пока не удалось полностью осуществить и в Африке по сей день отмечаются вспышки этой болезни в стадах животных, то виной тому различные внешние причины. Но и они будут устранены в недалеком будущем. В этом не может быть никакого сомнения.


     

    Вши, несущие смерть

    Нет необходимости рассказывать всю историю сыпного тифа. Это можно найти в других книгах. Нет нужды рисовать здесь одну за другой отдельные фазы борьбы с этой страшной болезнью. Эта борьба окончилась победой науки. Выяснилось, что мельчайшие организмы — риккетсии, о которых нельзя с точностью сказать, бактерии это или вирусы, вызывают болезнь и что переносчиком ее является не кто иной, как вошь, платяная вошь. Нет также необходимости подробно рассказывать здесь о тех бесчисленных жертвах, ко-торые были вызваны этой болезнью на протяжении веков; о том, что только в ходе первой мировой войны от сыпного тифа гибли целые лагеря военнопленных, а всего в войну и последующие за ней годы от этой болезни умерло несколько миллионов человек. Вместе с тем трагедия сыпного тифа требует упоминания о героизме врачей, которые ставили опы-ты на себе, выясняя сущность этой болезни, вначале принимавшейся за одну из разновид-ностей тифа, и пытались тем самым найти пути борьбы с ней.

    Еще до той поры, когда ученые приступили к изучению инфекционных заболева-ний точными научными методами, русский врач И. Мочутковский провел в Одессе в се-мидесятых годах прошлого столетия эксперимент на себе с сыпным тифом. Мочутковский хотел выяснить, действительно ли, как он предполагал, кровь больного сыпным тифом способна вызвать заболевание у здорового человека. Взяв немного крови у больного, он сделал себе надрез на коже и ввел в него эту кровь. Прививка не оказала никакого дейст-вия. Но Мочутковский не отступил. Он верил в правильность своей теории и повторил опыт, но и на этот раз остался здоров. Пять раз повторял он эксперимент, и все время без-результатно.

    Однако он не отказывался от своего предположения и продолжал опыты. И дейст-вительно, на шестой раз опыт удался. Спустя 17 дней после начала эксперимента он забо-лел. Началось с обычных тяжелых симптомов — озноба, лихорадки, бреда, а спустя две недели на коже появились пятна, характерные для сыпного тифа.

    В течение нескольких недель Мочутковский находился на грани жизни и смерти, затем признаки болезни начали ослабевать, и, наконец, он выздоровел. Только сердце, ко-торое часто под действием этой болезни отказывает, пострадало и у него и давало себя чувствовать еще много лет спустя.

    Важный опыт на себе произвел французский бактериолог Шарль Николь. Этот ис-следователь очень серьезно занимался проблемой сыпного тифа, и благодаря ему удалось, наконец, выяснить, что промежуточным хозяином возбудителя сыпного тифа является платяная вошь. За это открытие Николь был в 1928 году удостоен Нобелевской премии. Его эксперимент протекал следующим образом: в 1916 году, взяв немного крови у тяжело больного сыпным тифом, он дал этой крови свернуться, а затем ввел себе некоторое коли-чество сыворотки, выделенной из сгустка. Опыт прошел безболезненно. Вместе с тем, ко-гда в несколько иной форме этот опыт вскоре был повторен одним русским врачом на южном фронте в России, он тяжело заболел.

    -

    Этот врач, доктор И.Н. Ашешов, ввел себе сначала пять кубических сантиметров кровяной жидкости, взятой у больного сыпным тифом. Он сделал это с профилактической целью, как своего рода прививку, дабы уберечь себя от тяжелой формы болезни при про-ведении основной части эксперимента. Потом он ждал три недели. На этот раз врач ввел себе кубический сантиметр свежей крови больного. Он знал, что в этом кубическом сан-тиметре крови должны быть возбудители болезни, которые начнут развиваться и размно-жаться в случае, если предварительно проведенная инъекция кровяной сыворотки не ос-лабит их. Ответ как раз на этот вопрос и интересовал его в первую очередь.

    Спустя три недели он заболел настолько тяжело, что были все основания беспоко-иться за его жизнь. Однако со временем он все же поправился. Его коллеги объяснили столь тяжелую форму заболевания тем, что с кубическим сантиметром крови больного он ввел себе слишком много возбудителей болезни. Ведь известно, что даже того небольшого количества риккетсий, которое переносится платяной вошью, вполне достаточно, чтобы вызвать самую тяжелую форму заболевания, часто даже со смертельным исходом. Поэто-му подобные объяснения вызывают сомнения. Они находятся в противоречии еще и с тем обстоятельством, что при проведении этого опыта инкубационный период был очень про-должительным — 21 день — против обычного, равного 9 дням. Во всяком случае, с по-мощью этого эксперимента на себе было установлено, что в крови больного сыпным ти-фом содержатся роковые возбудители этой болезни и что инъекция сыворотки этой крови, которую предварительно произвел Ашешов, не может считаться средством, гарантирую-щим от заболевания. В то время выяснение этих обстоятельств являлось только частью исследований сыпного тифа.

    Этот опыт русского врача на себе требовал дальнейших опытов в других условиях. Польский врач Гелена Спаррова после длительной подготовки тоже подвергла себя этому рискованному опыту.

    Введя кровь больного морской свинке, она заразила ее сыпным тифом. Животное заболело. Когда болезнь достигла самой высшей стадии, Спаррова убила свинку [4], рас-терла мозг и ввела его эмульсию в брюшную полость других, здоровых морских свинок. Эти животные также заболели. Однако некоторые из них остались живы. Умертвив их, Спаррова вновь ввела эмульсию их мозга в брюшную полость здоровых животных. И так она повторяла этот опыт в течение всего года, проделав 22 цикла.

    На 16-м и 17-м цикле она ввела мозговое вещество также двум обезьянам, ибо ре-зультаты экспериментов на обезьянах позволяют с большей вероятностью судить о влия-нии подобных инъекций на организм человека. Обе обезьяны остались здоровыми. В то же время две контрольные морские свинки, которым была сделана та же инъекция, забо-лели типичной формой сыпного тифа.

    Позже этим обезьянам вводили кровь людей, больных сыпняком, но на животных это никоим образом не отражалось.

    Между тем доктор Спаррова продолжала опыты на морских свинках. Наконец на 22-м цикле, считая, что элемент риска сведен до минимума, она решилась на эксперимент на себе. Опыты на обезьянах давали основания предполагать, что возбудитель болезни, неоднократно проходя через организм животных, настолько ослабел, что был уже не в со-стоянии заразить человека. 25 декабря 1921 года Спаррова ввела себе под кожу некоторое количество мозговой эмульсии подопытной морской свинки № 22. Спустя десять дней врач заболела типичной формой сыпного тифа. И хотя болезнь протекала в легкой форме, опыт доказывал, что, несмотря на многократные пассажи через организмы животных, воз-будитель остается в их органах и в крови и сохраняет способность вызвать заболевание сыпным тифом у человека.

    Несколько лет спустя в московском институте имени Мечникова были проведены эксперименты несколько иного рода. Опыты должны были ответить на вопрос, действи-тельно ли существовала, как предполагал Николь, так называемая скрытая инфекция сып-

    -

    няка, то есть заболевание без внешних признаков. На этот эксперимент, поставленный в институте в 1930 году, решились врачи Кутейщиков и Бернгофф, а также женщина-врач Дассер.

    Все трое в годы последней большой эпидемии сыпняка перенесли уже эту болезнь и тем самым особенно подходили для проведения такого опыта. В течение недели врачи питали своей кровью платяных вшей, снятых с больных сыпным тифом. То, что эти вши несли в себе возбудителей болезни, можно было легко определить и подтвердить кон-трольными опытами на животных. На четвертые сутки после начала опыта приступили к исследованию крови врачей. К тому времени уже была известна сывороточная реакция, позволявшая определить присутствие в крови возбудителей сыпняка. Кроме того, кровь, взятая у доктора Дассер, была введена морской свинке. Сывороточная реакция оказалась положительной. Заболела морская свинка, которой была введена кровь женщины-врача. Сами же врачи остались здоровы.

    Таким образом, эти опыты подтвердили правильность предположений доктора Ни-коля. Они также подтвердили значение этой сывороточной реакции, носившей название реакции Вейля-Феликса, показав, что она, так же как и некоторые другие виды сыворо-точных проб, позволяет установить факт заболевания даже в тех случаях, когда ни субъ-ективно, ни объективно никаких признаков болезни еще не отмечено.

    Кроме упомянутых, в этой области проводили эксперименты на себе и другие вра-чи. Они хотели выяснить, возможны ли предохранительные прививки против этого забо-левания. Ведь существовал известный способ, применявшийся против оспы: прививка ос-лабленного вируса, которая, вызывая самую слабую форму заболевания, вырабатывала в крови достаточно защитных веществ, чтобы в случае опасности спасти человека от на-стоящей болезни. Врач Р.Р. Спенсер, занимавшийся исследованием лихорадки Скалистых гор — одной из разновидностей обычного сыпного тифа, в 1924 году приготовил в своей лаборатории в Гамильтоне (США, штат Монтана) специальный состав для предохрани-тельных прививок. Он добился ослабления вируса с помощью полупроцентного раствора карболовой кислоты.

    Прививку этого состава Спенсер сделал в первую очередь себе, а также другим своим сотрудникам и лаборантам. Следует отметить, что вся работа лаборатории оказа-лась под угрозой в связи с тем, что в ходе исследований имели место шесть случаев не-предвиденных лабораторных заражений со смертельным исходом. И хотя после прививки приготовленного Спенсером состава в Гамильтоне имели место еще четыре заболевания, они протекали уже в легкой форме, и все больные вскоре поправились.

    В военные годы врачи научились отличать еще некоторые виды инфекционных за-болеваний, похожих на сыпной тиф, например североамериканскую болезнь Брилля, мек-сиканскую лихорадку, клещевую лихорадку, уже упоминавшуюся лихорадку Скалистых гор, которую также называют американским сыпным тифом, японскую речную лихорад-ку. Кроме того, врачи распознали и другой вид переносимой платяной вошью и вызывае-мой риккетсиями лихорадки, которой давались на различных фронтах свои названия, как-то: волынская лихорадка, окопная лихорадка, польская инфлюэнца. И поскольку все виды этой болезни вызывали большие людские потери, они требовали срочного изучения, опы-тов, а также экспериментов на себе, которым подвергались многие врачи.

    Имена некоторых из них остались неизвестными и затерялись в узком кругу по-священных лиц. Имена других становились известными вначале коллегам, а затем и ши-рокой общественности, особенно в тех случаях, когда результаты опытов заслуживали внимания и помогали раскрывать тайны загадочных эпидемических заболеваний.

    Так, в 1916 году врачи Генрих Вернер и И. Бенцлер впрыснули друг другу кровь солдат, заболевших волынской лихорадкой. У одного из них первые характерные призна-ки сыпного тифа появились через 20 дней, у другого — через 30. Известен также экспери-мент английского врача Артура В. Бэкота, крупного специалиста в области тропической

    -

    медицины. В 1920 году Бэкот был направлен в Варшаву для изучения польской лихорад-ки. Как специалиста в области энтомологии его включили в состав комиссии по изучению сыпного тифа. Здесь он совершил на себе эксперимент такого рода: собранных в общест-венной бане вшей он посадил себе на тело. Не было сомнений в том, что среди этих вшей имелись и зараженные.

    В результате Бэкот тяжело заболел и по подозрению в сыпном тифе был помещен в госпиталь. Но и здесь ученый продолжал питать вшей своей кровью, изучал риккетсий и не нашел никакой разницы между риккетсиями, вызывающими польскую или волынскую и окопную лихорадки. Таким образом, он твердо установил, что все это разновидности обычного сыпного тифа. А спустя полтора года Бэкот направился в Египет, чтобы и там продолжать работы по изучению этой болезни. Применив новый метод, который позволя-ет в течение длительного времени поддерживать существование подопытных вшей, питая их человеческой кровью, ученый сумел показать, что и морские свинки могут быть зара-жены этими вшами.

    Но в процессе этих опытов Бэкот и его сотрудник Аркрайт заразились сыпняком.

    Аркрайт остался жив, а Бэкот умер 12 апреля 1922 года.

    Бэкот, несомненно, очень интересная фигура. До 45-летнего возраста он был ком-мерсантом. Но еще в детстве он проявил огромный интерес к миру насекомых. Он не только коллекционировал насекомых, но и изучал их, опубликовывал свои работы и был принят в члены энтомологического общества. Когда же Британская комиссия по борьбе с чумой предложила ему заняться изучением условий существования блох, Бэкот охотно принял это предложение, занялся вопросами биологии, затем проблемами медицины, стал профессором и в конце концов пал жертвой науки, которую своими работами и экспери-ментами на себе сумел значительно обогатить.

    В мирное время в цивилизованных странах почти не встречается такое инфекцион-ное заболевание, как возвратный тиф. Но было время, когда он вспыхивал повсюду в виде больших или малых эпидемий. И если где-нибудь наблюдался случай тифозного заболе-вания, протекающего иначе, чем обычный тиф, врачи-практики вспоминали сразу о не-обычной разновидности тифа, которая нередко встречалась в приютах, ночлежных домах и других прибежищах нищеты. Тот факт, что у этой болезни, начинающейся внезапной лихорадкой, которая держится несколько дней, затем исчезает и снова возвращается (от-сюда и название — возвратный тиф), есть свои специфические особенности, был известен уже давно.

    Об этом говорил еще английский врач Джон Ратти в середине XVIII века. Тогда в Англии часто встречались случаи подобного заболевания, которое называли голодным тифом. Но прошло немало времени, пока удалось получить более подробные данные об этой болезни, а также о причинах и путях ее распространения. Для этого нужно было сна-чала изобрести микроскоп, а затем с его помощью проникнуть в мир бактерий и других микроорганизмов, являющихся возбудителями болезней.

    Доктор Отто Обермайер, исследуя кровь больного голодным тифом, доставленного из ночлежки, обнаружил в его крови странные спиралевидные извивающиеся существа, по размерам в два-три раза превышающие красные кровяные шарики. Эти существа двига-лись в крови взад и вперед и часто с большой силой сталкивались с кровяными тельцами. Свои исследования Обермайер проводил с неокрашенным мазком крови, не подогревая ее и не разбавляя спиртом. В противном случае он, вероятнее всего, не сделал бы своего от-крытия. А то, что увиденное им было открытием, он понял тотчас же.

    Но Обермайер, отмеченный университетской премией еще за свою первую работу, ставшую впоследствии его докторской диссертацией, отличался необычайной добросове-стностью. Он не торопился объявлять об открытии. Ведь, по существу, он стоял на пороге своих бактериологических исследований, и научная осторожность была необходима. По-этому он снова и снова продолжал искать в крови больных те спиралевидные извиваю-

    -

    щиеся существа, которые определил как спирохеты. Прошло пять лет, пока он, наконец, решился продемонстрировать перед научной общественностью «эти тончайшие самостоя-тельно передвигающиеся в крови нити», в которых сразу увидел возбудителей возвратно-го тифа.

    Памятное заседание Берлинского медицинского общества состоялось 26 февраля 1873 года. На этом заседании Обермайер сделал доклад, который заканчивался словами, свидетельствовавшими о его чрезвычайной скромности: «Это совершенно необычное и новое явление, возможно, приведет к большим открытиям». 1 марта того же года он опуб-ликовал в медицинском журнале материалы своих исследований, отметив, что открытые им образования характерны для возвратного тифа. Этим доказывалось, что возвратный тиф не имеет ничего общего ни с брюшным, ни с сыпным тифом, ибо при двух последних в крови больных упомянутые спирохеты не обнаруживались. Затем Обермайер занялся дальнейшими исследованиями.

    Что касается заболевания человека, Обермайер мог с уверенностью сказать, что за-ражение возвратным тифом не может произойти в результате простого соприкосновения с больным или в результате вдыхания воздуха в комнате больного. Скорее всего, считал он, здесь необходимы особые условия для проникновения «заразного начала» в живые орга-низмы и дальнейшего существования в них. Каковы были эти особые условия, Обермайер установить не мог. Лишь позднее выяснилось, что здесь главным переносчиком «заразно-го начала» служит вошь.

    В том же году Обермайер был вынужден оставить работу в госпитале, так как по причинам бюрократического характера ему не разрешили дальше оставаться на занимае-мом посту. В то время в Берлине свирепствовала холера. И вот Обермайер уже как врач-практик занимается проблемой холеры. У себя в спальне он сооружает небольшую лабо-раторию, в которой занимается интересующими его исследованиями. Он исследует выде-ления больных холерой и кусочки ткани, взятой при вскрытии умерших от холеры. Как и в работах по возвратному тифу, где ему успешно удалось найти возбудителя болезни, так и на этот раз он ищет «заразное начало» холеры, того самого возбудителя, которого уда-лось обнаружить только спустя 20 лет Роберту Коху. Здесь в своей спальне он и совершил эксперимент на себе, стоивший ему жизни. Он хотел найти прививку, предохраняющую от холеры. Когда в середине августа Обермайер почувствовал, что заболел, он не испугал-ся, а направился к Вирхову и сказал, что болен холерой, но надеется выздороветь. Уже будучи больным, он все еще продолжал исследовать собственные выделения, надеясь об-наружить «заразное начало». А ранним утром 20 августа 1873 года, то есть в возрасте все-го лишь 31 года, Обермайер скончался, пав жертвой собственного эксперимента. Он был одним из самых благородных людей своего времени.

    Обермайер не успел произвести решающего эксперимента, определяющего инфек-ционную способность крови больного возвратным тифом. Это сделали два русских вра-ча — сначала Минх, а затем Мечников. Опыт на себе Григория Минха относится к 1874 году. Минх — урожденный русский, сын майора царской армии, в период проведения эксперимента был прозектором больницы в Одессе. Его опыт заключался в том, что Минх ввел себе кровь больного возвратным тифом. Несколько позже, а именно в 1878 году, Минх первым высказал мысль о том, что эта болезнь возникает в результате укуса вшей и других досаждающих людям насекомых. Эксперимент Минха является классической ил-люстрацией истории этой области медицины. Минх писал о своем опыте:

    «25 апреля я надрезал себе запястье руки стеклом пробирки, в которой хранилась кровь больного возвратным тифом, содержавшая большое число спирохет. Первый при-ступ болезни начался у меня 1 мая в виде озноба и затем высокой температуры на протя-жении 24 часов. Последующие три дня жар был умеренным. На пятый день, не перенеся ожидаемого кризиса, я чувствовал себя почти здоровым. Хотя я поначалу не был убежден в том, что это возвратный тиф, а полагал, что болен бронхитом, я все же решил соблюдать

    -

    комнатный режим. На 11-й день, после нового озноба, у меня опять началась лихорадка, сильно повысилась температура, которая потом резко упала. Падение температуры сопро-вождалось сильным потовыделением. Этот кризис наступил в ночь с 15 на 16 мая. Темпе-ратура упала с 41° до 34,3°. Через восемь дней у меня был третий приступ, который после кризиса окончился полным выздоровлением».

    Таким образом, это был типичный возвратный тиф. Течение болезни не вызвало в этом ни малейших сомнений. Минх опубликовал еще немало работ о других эпидемиче-ских заболеваниях, и поэтому в истории медицины России он считается основателем рус-ской тропической медицины.

    Под влиянием опыта Минха на себе несколько лет спустя предпринял нечто анало-гичное и Мечников, в то время также работавший в Одессе. Впоследствии Мечников приехал в Париж и стал работать вместе с Пастером, затем стал директором института Пастера, а в 1908 году вместе с Паулем Эрлихом был удостоен Нобелевской премии. Свой опыт Мечников произвел в апреле 1881 года. Некоторые считают этот эксперимент по-пыткой самоубийства.

    Мечников родился в Харькове, в семье офицера. В то время, когда он провел свой эксперимент, ему было 36 лет. В этот период Мечников пребывал в весьма подавленном настроении. Его огорчали трения с коллегами и властями. Со временем молодой жене удалось вывести его из этого подавленного состояния, но вскоре она заболела туберкуле-зом и в 1873 году умерла. В феврале 1875 года Мечников женился вторично на пятнадца-тилетней Ольге — девушке из интеллигентной семьи, проживавшей в одном доме с Меч-никовым. Ольга впервые в жизни надела длинное платье в день свадьбы с Мечниковым. Впоследствии Ольга Мечникова написала замечательную биографию своего мужа на французском языке.

    Итак, Мечников жил в Одессе, и дела у него шли хорошо. Но вот в политической жизни России произошел резкий поворот. Убийство царя Александра II подняло волну реакции, которая коснулась также и Одесского университета. Это побудило Мечникова подать прошение об отставке. Свою просьбу он мотивировал желанием освободиться от преподавательских обязанностей, с тем чтобы посвятить себя исследовательской работе. Как раз в это время его жена тяжело заболела тифом, и Мечников снова впал в меланхо-лическое состояние. И вот тогда-то он и совершил свой опыт.

    Трудно сказать, был ли это чисто научный эксперимент, или, как полагают, попыт-ка самоубийства, которой по внешним причинам нужно было придать вид научной жерт-вы, или же просто желание испытать судьбу. Во всяком случае, Мечников ввел себе кровь больного возвратным тифом и тяжело заболел.

    Спустя несколько лет, в 1887 году, Мечников писал об этом опыте: «Я ввел себе тогда в руку кровь, содержащую спирохеты, ввел дважды, в результате через неделю я за-болел типичной формой возвратного тифа с двумя приступами. Причем в моей крови бы-ло обнаружено множество спирохет. Следует отметить то обстоятельство, что на пятый день первого приступа я перенес ложный кризис, который, возможно, был вызван тем, что инъекция производилась дважды».

    Болезнь оказала на Мечникова целительное действие. То ли дело было в полной перестройке организма в результате высокой температуры, то есть самой настоящей тем-пературной терапии, то ли здесь сыграло роль постоянно улучшающееся состояние здоро-вья его жены или какие-либо иные причины, во всяком случае, Мечников выздоровел не только от возвратного тифа, но и от своей душевной депрессии и стал после этого самым жизнерадостным оптимистом, учившим людей любить жизнь и философски восприни-мать ее.

    Проблемой возвратного тифа занималась также Н.И. Бещева-Струнина, поставив-шая с этой целью опыты на себе. Она дала себя искусать тифозным вшам (в общей слож-ности она получила гигантское число укусов — 60 тысяч и трижды болела возвратной

    -

    формой тифа). О точности изысканий свидетельствует тот факт, что она провела 8797 на-блюдений и исследовала около 62 тысяч тифозных вшей.

    В заключение следует упомянуть еще один эксперимент в области изучения воз-вратного тифа. Ведь вопрос о том, кто промежуточный хозяин возбудителя болезни, не был еще решен. Поэтому английский врач Катберт Христи, получивший образование в Эдинбурге и служивший в армии в качестве специалиста по чуме, провел в 1900 году в Индии с целью получения ответа на этот вопрос следующий опыт. Он подозревал, что пе-реносчиком возвратного тифа могут быть клопы, и поэтому посадил насекомое на кожу больного. Когда клоп напился крови больного, врач посадил его себе на руку. Вскоре Христи заболел. Повторив этот эксперимент, Христи пришел к выводу, что даже через две недели после того, как насекомое насосалось крови больного, содержащей спирохеты, оно способно своим укусом перенести заразу на здорового человека.


     

    Проказа и другие

    Этим далеко не исчерпывается круг инфекционных заболеваний, угрожающих че-ловеку мучениями и уничтожением. Борьба с болезнями, о которых будет рассказано ни-же, требовала такого же мужества, самопожертвования и опытов на себе.

    Одним из таких заболеваний является туляремия, или заячья болезнь. В 1922 году Эдуард Френсис, бактериолог из штата Огайо, опубликовал работу под названием «Туля-ремия Френсиса 1921, новое заболевание». Но совсем новой эта болезнь все же не была. Заячья болезнь в качестве самостоятельного заболевания, которое может поражать также и людей, была открыта еще в 1877 году. Внимание врачей к этой болезни привлекла большая эпидемия в районе Астрахани. Следующие сообщения поступили из Норвегии, где вспыхнула эпизоотия среди полевок — известных всем полевых мышей, которые обычно перемещаются большими стаями. Затем узнали, что этой болезнью заболевают и более крупные животные, например лисицы и зайцы (у последних она особенно ярко вы-ражена). Они-то в конце концов и дали имя этой болезни. Возбудителей инфекции откры-ли позднее. Обнаружилось, что это бактерии, иногда шаровидной, иногда палочковидной формы; бактерии, которые не имеют никакого отношения к чуме, хотя эту эпизоотию и назвали заячьей чумой.

    Френсис назвал это заболевание туляремией потому, что обнаружил его у живот-ных, которых получил из местности Туляре в Калифорнии.

    С историей этого заболевания связан примечательный опыт на себе, который был произведен в семье врачей. Считали, что туляремия встречается только в Америке, но не на других континентах, хотя уже имелись и другие примеры. Различные эпизоотии, не-смотря на одинаковые проявления, все же считались неидентичными. В Японии в 1922 году возникло заболевание, сопровождавшееся лихорадкой, которое доктор Хакиро Охара из Фукусимы связал с кроличьей чумой и которое вначале было известно как «болезнь Охара». Представляло это заболевание действительно что-то новое или же было взаимо-связано с падежом кроликов — вот в чем заключался вопрос, решения которого искали, когда Охара решил дать ответ с помощью опыта на человеке. В районе распространения эпизоотии он вскрыл дохлого кролика, взял у животного немного крови из сердца и растер ее на тыльной стороне кисти руки своей жены.

    Два дня спустя у нее заболели подмышечные железы; затем появилась температу-ра, она почувствовала себя слабой и жалкой. 7 февраля несколько желез пришлось уда-лить, и в институте в Вашингтоне, где их исследовали, было установлено, что «болезнь Охара» идентична туляремии. Этот мужественный эксперимент женщины показал, что возбудитель туляремии может проникнуть в тело человека даже и через неповрежденную кожу. Это объяснило, почему заболевают также и люди, которые не были укушены боль-ными животными, а обычно занимаются снятием шкур с животных. Опыт врачей-

    -

    супругов позволил также проследить, как это заболевание протекает с самого начала у людей и, таким образом, уточнить знания о клинической картине болезни.


     

    * * *

    Восточная язва в цивилизованных странах также неизвестна. Ее называют по-разному: алеппская язва, восточная язва, болезнь Бискра. Ее научное название — лейшма-ния, по имени сэра Уильяма Лейшмана, который в 1903 году нашел возбудителя детской болезни кала-азар. Впоследствии выяснилось, что она является, так сказать, сестрой той кожной болезни, которую в книгах называют восточной, или алеппской, язвой.

    Болезнь, которую по имени автора назвали лейшманией, наблюдается в двух фор-мах: восточной язвы и кала-азар, при которой наступает значительное увеличение селе-зенки и уплотнение печени, причем эта тропическая болезнь поражает главным образом детей. Ее приходилось считать смертельной, пока не удалось найти в сурьме отличное средство против этой болезни, при помощи которого было спасено от безвременной смер-ти много людей. Потом также узнали, что эту болезнь переносят от человека к человеку особого вида мухи, в организме которых развивается возбудитель этого вида лейшманио-за. Кала-азар встречается на Ближнем и Дальнем Востоке, а также и в средиземноморских странах. Раньше ее можно было наблюдать и в прилегающих к ним районах.

    Но с восточной язвой кала-азар имеет только общий знаменатель, а именно возбу-дителя и собирательное название лейшмании. Это знают, однако, только врачи, так как признаки обоих заболеваний различны. Тот возбудитель, который нашел сэр Уильям Лейшман [5], — паразит, принадлежащий к большой группе простейших, одноклеточных, к которым относятся плазмодии малярии, трипанозомы сонной болезни, дизентерийные амебы и некоторые другие интересующие врача паразиты.

    Этот «зверь» лейшмании по длине не так велик, как кровяные тельца, и при кала-азаре его можно найти в клетках стенок тончайших кровеносных сосудов внутренних ор-ганов, например печени или селезенки. Поскольку эти простейшие выращиваются на ис-кусственных питательных средах и могут передаваться различными животными, то ис-следование возбудителей лейшмании стало вскоре возможным.

    Опыт на себе самом, о котором здесь следует рассказать, относился не к пораже-нию внутренних органов, а к кожной лейшмании, которая, несмотря на общий или по меньшей мере очень сходный возбудитель (так сказать, простейшие близнецы), дает все же совершенно другую клиническую картину. Сначала через несколько недель после за-ражения на коже появляется красное пятно. Там, где возбудитель проник в кожу, посте-пенно образуется узелок, который затем распадается, и на поврежденной коже возникает неболезненная язва, которая держится очень долго и проходит только через один или даже два года, оставляя втянутый рубец.

    Понятно, что, как это часто бывает в науке, проблемой восточной язвы занимался не только Лейшман, но и другие исследователи. Среди них нужно назвать русского врача Е.И. Марциновского (он стал впоследствии директором Московского института тропиче-ских болезней), который примерно в одно время с англичанином, в 1904 году, совместно с Богровым нашел в восточной язве образование, которое он, конечно, не зная о работе Лейшмана, назвал «восточной овоплазмой». Лейшман, впрочем, хотя и открыл тогда воз-будителя болезни кала-азар, но не знал, что это заболевание и восточная язва тесно связа-ны друг с другом. Но здесь речь идет не о приоритете, а об опыте, который Марциновский поставил на себе, чтобы выяснить сущность заболевания, довольно часто встречавшегося на Кавказе. Здесь его называли годовиком. Марциновский сначала попытался перенести болезнь на животных, чтобы установить заразность.

    Хотя теперь известно, что восточной язвой в условиях опыта легко заразить раз-личных животных — обезьян, собак, хомяков, мышей, русскому исследователю это не удалось, и потому он думал, что к восточной язве восприимчив только человек. Он решил

    -

    произвести опыт на себе. Но и этот опыт и последующий не достиг цели. Очевидно, Мар-циновский выбрал неподходящую технику перенесения инфекции.

    Все же он не отказался от своего замысла и еще раз повторил эксперимент, но в других условиях. Когда Марциновский был на Кавказе, он взял у больного выделения из язвы, смешанные с кровью, поместил все это в стеклянную трубочку и запаял ее. Он хотел попытаться провести эксперимент не на месте, а в Москве. Там он попросил своего друга, бактериолога Габричевского, посоветовать, как провести опыт. Затем Марциновский при помощи спички вызвал у себя на руке два небольших ожога с ранками и внес в них секрет, который привез с Кавказа.

    Спустя 70 дней он почувствовал себя плохо, жаловался на головные боли, сла-бость, его немного лихорадило. Поскольку опыт был сделан уже довольно давно, он запо-дозрил у себя простуду, грипп или тому подобное, а не связал это с прививкой заразного материала. Но уже на следующий день он обнаружил на том месте, где была сделана при-вивка, небольшую опухоль, а затем твердый блестящий узелок буро-красного цвета. Ли-хорадка держалась. Она прошла только через две недели. К этому времени узелок заметно увеличился. Марциновский ничего не предпринимал для того, чтобы скорее вылечиться. Он не хотел нарушать течения опыта. Затем узелок снова уменьшился, и Марциновский уже думал, что теперь едва ли образуется язва, как это наблюдается при восточной язве. Поэтому он вырезал узелок, чтобы произвести дальнейшие опыты и наблюдения.

    Марциновский разделил вырезанную ткань на три части. Одну часть он привил верблюду, вторую — самому себе, а третью взял для лабораторного исследования. Воз-можно, он недостаточно глубоко вырезал узелок, потому что через несколько дней он вы-рос снова, постепенно увеличился и через три месяца был величиной с горошину, причем снова стала заметна буро-красная окраска. Правда, Марциновский ни на что не жаловался, и соседние лимфатические узлы у него не увеличились. Спустя шесть месяцев после при-вивки он захотел выяснить результаты своего опыта. Поэтому, чтобы получить секрет, он сначала вскрыл бугорок, а затем его удалили хирургическим путем. Исследование дало положительный результат. Как в выделении, так и в бугорке содержалось большое коли-чество паразитов восточной язвы, и таким образом было доказано, что кавказская кожная болезнь — не что иное, как несколько измененная форма восточной язвы. Марциновский также доказал, что это заболевание легко передается людям.

    Поскольку надо было выяснить еще и другие вопросы, касающиеся этой болезни, в московском институте вырастили культуры возбудителя восточной язвы. Но его и дальше прививали людям — самому Марциновскому и другим врачам института. Таким образом, опыт, поставленный на самом себе одним врачом, вырос в массовый эксперимент всего института.


     

    * * *

    Вполне понятны старания врачей выяснить сущность лепры (проказы). Но что на-шлись люди, обладающие мужеством добровольно приблизиться к этой болезни, отва-жившиеся привить ее себе, чтобы ответить на вопросы, важные для науки в интересах че-ловечества, — это, конечно, следует отнести к подвигам, являющимся вершиной челове-ческого благородства [6].

    Описание страданий людей, больных проказой, нас глубоко потрясает. Мы не го-ворим, что проказа постоянно причиняет невыносимую боль или что пораженные ею уми-рают мучительной смертью, — этого нет и не было даже тогда, когда болезнь была широ-ко распространена в Европе. Весь ужас в душевных страданиях, связанных с этой болез-нью, в горячем стремлении здоровых людей обособиться от больных, причем навеки. Да-же и более благоприятные условия, в которых теперь живут эти несчастные, лишь частич-но смягчили их душевные страдания. Эту болезнь, о которой говорится уже в библии, ста-рались разгадать и искоренить с давних пор. Находились герои врачи, которые ставили на

    -

    карту свое здоровье и более того — в случае положительного исхода опыта — свою жизнь, чтобы узнать, что такое проказа и как происходит заражение ею. Этот вопрос даже сейчас не вполне ясен.

    Первым здесь нужно назвать норвежского врача. Его имя никогда не должно быть забыто. Это Даниэль Корнелиус Даниэльссен. Он родился в 1815 году в Бергене, был сна-чала аптекарем, а потом изучал медицину. В то время и на севере Европы было много случаев проказы, и, конечно, сострадание к этим глубоко несчастным неизлечимым боль-ным побудило Даниэльссена заняться их судьбой и настоять на открытии в Норвегии ле-чебного учреждения для борьбы с этим заболеванием. Правительство поддержало врача и дало ему возможность совершить поездку за границу, чтобы лучше изучить болезнь. Ко-гда он возвратился, правительство назначило его главным врачом вновь организованного учреждения для прокаженных.

    Теперь он имел возможность обстоятельно изучить эту болезнь. В течение 15 лет, с 1844 по 1858 год, он проделал на себе большое количество опытов и предпринял все, что-бы убедиться, действительно ли проказа настолько заразна, как предполагали, и следует ли так сторониться прокаженных, как это происходило на протяжении столетий.

    Эта продолжающаяся годами хроническая болезнь начинается с безобидных на первый взгляд буро-красных, блестящих пятен на коже, где через некоторое время обра-зуются узелки, которые в дальнейшем и преобладают в клинической картине проказы. Они могут появиться везде, но главным образом на тыльной стороне кистей рук, на на-ружной стороне предплечий и на лице. При ярко выраженной проказе лицо больного на-поминает львиную морду. Узлы и желваки могут превращаться в язвы, часто проникаю-щие глубоко в ткань; поражаются также и нервы, которые прощупываются под кожей, как толстые тяжи.

    Вначале эти тяжи причиняют боль; позднее вся область тела становится нечувстви-тельной, что также характерно для многих случаев проказы. Эта нечувствительность вы-ражается также и в том, что больные не ощущают горячего, что часто приводит к ожогам, когда больные, не предостерегаемые болью, дотрагиваются до горячего предмета. Если они не проявляют предосторожности, то получают много травм и ран. Дальнейшее тече-ние проказы выражается также в том, что часто омертвевают и отваливаются пальцы, и тогда больные бродят изуродованными.

    Даниэльссен хотел изучить все эти проявления проказы. Эксперимент на животных остался безрезультатным; впрочем, и впоследствии перенести проказу на животных не удалось. Поэтому он решился проделать опыт на себе. При первой попытке он взял неко-торое количество материала из узелка проказы и привил его так, как прививают оспу. Это было в 1844 году. В том же году он проделал тоже самое с кровью прокаженного. Оба опыта не дали результата. У Даниэльссена не наблюдалось каких-либо признаков заболе-вания. Затем двое служащих больницы предложили ему проделать опыт на них и убедили его сделать это, но и они остались совершенно здоровыми. Некоторое время спустя Дани-эльссен вырезал у больного кусочек узелка проказы и пересадил себе под кожу. Но пере-саженный кусочек отвалился, а у Даниэльссена опять не было обнаружено и следа этой страшной болезни. Он еще несколько раз повторял опыт на себе, и другие служащие больницы для прокаженных, среди них один врач-ассистент, проделали на себе такие же эксперименты. Но все остались здоровыми; очевидно, техника перенесения инфекции бы-ла несовершенной.

    Позднее известный исследователь проказы и ученик Даниэльссена Хансен выска-зал мнение, что прививки были сделаны слишком поверхностно. Но пересадка, о которой только что упоминалось, не может считаться поверхностной. Скорее нужно предполо-жить, что возбудители болезни не всегда обладают достаточной силой, чтобы вызвать за-ражение, и в этом было счастье Даниэльссена и других. Даниэльссен умер в Бергене в

    -

    1894 году. К тому времени его больница для прокаженных превратилась в туберкулезную лечебницу. Норвегия не нуждалась больше в больнице для прокаженных.

    Возбудителя проказы нашел другой норвежский врач, доктор Гергард Армауер Хансен, который уже в 1870 году описал бациллу проказы. Хансен, который учился также в Германии и в Вене, показал, что бацилла проказы обычно растет в виде пучков палочек, наподобие китайских иероглифов. Попытки перенести болезнь на животных, как уже го-ворилось, не удались, хотя для этих целей брали самых разнообразных животных: обезь-ян, голубей, мышей. Также не удалось получить культуры этих бактерий, несмотря на то, что пытались брать, разумеется, всевозможные питательные среды.

    Когда бацилла проказы была найдена, врачи опять, только на более прочной осно-ве, могли начать опыты на себе самих. Теперь появилась возможность сначала проверить, действительно ли в материале, взятом для прививки из узелка проказы, есть бациллы этой болезни. Таким безупречным материалом сделал себе прививку (наряду с некоторыми другими) итальянский врач Джузеппе Профета, родившийся в 1840 году в Южной Ита-лии. Это один из известнейших дерматологов Италии, а впоследствии руководитель ка-федры кожных болезней сначала в Палермо, а затем в Генуе.

    Еще до открытия бациллы Профета сделал безуспешную попытку привить себе проказу, а когда возбудитель был найден, он снова начал опыты и привил себе материал, в котором, без сомнения, находились бациллы проказы. Он впрыснул себе также кровь больного проказой. Этот опыт на себе дал отрицательный результат; не удалось вызвать заболевания и у двух других врачей, которые предоставили себя для этого эксперимента. Очевидно, заразность проказы незначительна, и только в определенных местностях и при определенных условиях, к которым относится также недостаточное соблюдение гигиены, она велика настолько, что там проказа смогла стать широко распространенной болезнью. Все же и теперь, без сомнения, есть по крайней мере миллион больных, и это много для времени, когда достигнуты такие большие успехи в области общественного здравоохра-нения и медицинской науки. Но можно с уверенностью предсказать, что через некоторое время исчезнет и проказа [7].

    Все эти эксперименты и исследования, предпринятые с целью изучения проказы, в конце концов привели к успехам, хотя и не в результате опытов, проделанных на себе. Ре-акция Митцуда, подобная туберкулиновой пробе, позволяет отличить больных проказой, которые должны быть изолированы от тех, кого нет оснований отделять от здоровых. Та-ким образом, это исследование в социальной области и одновременно в области гигиены. Кроме того, мы располагаем гаульмогровым маслом и химическим препаратом ДДС (сульфонамид), способными значительно облегчить болезнь и, наконец, привести к ее из-лечению или по крайней мере активных больных проказой с течением времени сделать

    «тихими», то есть такими, которые больше не могут заражать других.

    Но самое главное — к больным проказой стали относиться по-человечески. Для прокаженных, которых надо изолировать, давно стали устраивать особые колонии, лепро-зории, где больные живут как в поселении, и их ничто не угнетает, кроме сознания, что они не имеют права выйти за пределы колонии. Они живут совместно большой семьей, работают по мере сил, содержат себя большей частью сами и прежде всего избавлены от страшного душевного гнета, от сознания, что их преследуют и сторонятся, а именно это на протяжении столетий было участью прокаженных.


     

    * * *


     

    Даже этим не исчерпывается ряд тяжелых инфекционных болезней, которыми вра-

    чи хотели заразить себя, чтобы ответить на вопросы, которые они сами перед собой ста-вили. Трагическим величием проникнут опыт Карриона на себе.

    В Перу давно известна и внушает страх болезнь, которая протекает отчасти с лихо-радкой и малокровием, отчасти с образованием бородавок. Многих поражала и поражает

    -

    эта болезнь, и немало людей стало ее жертвами, ибо она нередко приводит к смерти. Не-которые врачи не верили в единство этого болезненного процесса, потому что в действи-тельности наблюдались две столь различные картины заболевания. Одну болезнь назвали перуанскими бородавками, другую — горячкой оройя.

    Вопрос о том, действительно ли речь идет о двух болезнях или об одной с двумя следующими друг за другом стадиями, можно было решить только путем эксперимента. Врача, который рискнул на этот опыт (а после всего, что узнали о болезни, это было большим риском), звали Даниэлем Каррионом. Он родился в 1850 году в Серро-де-Паско в Перу. Опыт, проделанный им на себе, состоялся 27 августа 1885 года в больнице города Лимы. Он сделал небольшой надрез на бородавке у одной женщины, страдающей этой бо-лезнью. Как только пошла кровь, он привил ее себе на руке. Точно через три недели у него началась лихорадка. Он заразился лихорадкой оройя от больной перуанскими бородавка-ми, причем у него самого не появилось подобных образований. Несмотря на то, что тем-пература была высокой, у него хватило силы воли описать симптомы болезни, которые он наблюдал на себе, пока 5 октября его не унесла смерть. Своим опытом он доказал, что обе болезни — перуанские бородавки и лихорадка оройя — идентичны, и с тех пор обе кли-нические картины имеют одно название: болезнь Карриона. Врачи и весь народ Перу гор-дятся этим героем медицины и поставили ему памятник.


     

    * * *

    В восьмидесятые годы прошлого столетия врачи заинтересовались природой на-гноений, той желтой густой массой, которую древние когда-то хвалили и приветствовали как «благодетельный гной», потому что действительно с прорывом этой жидкости очень часто исчезали и боли, которыми сопровождается нарыв. Благодетельный гной... Врачи видели его выделения в виде капельки из маленьких прыщей на лице, в фурункулах, в за-грязненных ранах, при болезненном панариции на пальце, при воспалении костного моз-га — гной здесь, гной там, гной повсюду. Но только гениальный Пастер в 1880 году вы-сказал мысль, что все эти гнойные воспаления имеют одного возбудителя, независимо от того, о каком воспалении идет речь. Это было большое событие, нечто совершенно новое, и профессора, а прежде всего хирурги, которые больше других занимались проблемой на-гноения, например Эрнст Бергманн, сказали, что это нужно сначала доказать, а пока все выглядит сомнительно.

    Молодой хирург из Швейцарии, Карл Гарре, решил представить доказательство, которого требовал великий Бергманн. Гарре был убежден, что точка зрения Пастера пра-вильна. Гарре, в то время ассистент Брунса, интересовался не только хирургией, но и бак-териологией, которая при прилежной и продуманной работе обещала так много успехов. К тому времени уже открыли крошечные шарики, которые легко окрашивались и которые можно было увидеть, когда на предметное стекло наносили частицу гноя, чтобы пригото-вить микроскопический препарат. Но можно было также сделать посев на какой-нибудь питательной среде; тогда там вырастали желтые кучки; под микроскопом было видно, что это те же шарики, которые получали из гноя при абсцессе, или фурункуле, или при воспа-лении костного мозга. Этим круглым бактериям дали название стафилококков. Над ними теперь и хотел работать Гарре, чтобы провести свой опыт строго научно.

    Гарре намеревался показать, что возбудители нагноения при фурункуле, абсцессе и воспалении костного мозга идентичны. Поэтому он взял у мужчины, заболевшего тяже-лым заражением крови (болезнь началась с воспаления костного мозга), немного гноя из абсцесса, а также и немного крови, все это он хотел привить себе. В течение трех дней Гарре делал себе прививки и вводил кокки, которые он вырастил из этого гноя на пита-тельной среде.

    Первая прививка была сделана 17 июня 1883 года. Он взял немного желтой массы, которая выросла на желатине, и втер ее себе в левое предплечье, словно болеутоляющую

    -

    мазь. Чтобы избежать возражений, что возможное воспаление вызвано действием самой желатины, а не кокков, он сделал себе также втирание в правую руку, но уже желатиной, тщательно простерилизованной, то есть безусловно свободной от гноеродных кокков. Уже через несколько часов следы втирания на левой руке стали ощутимыми. Место втирания начало болеть, и вскоре там высыпали маленькие гнойнички, размерами не больше була-вочной головки. Один из них он проколол, чтобы содержимое перенести на желатину и дать находящимся в нем коккам размножиться и образовать колонии.

    Вскоре процесс значительно развился. Боли в зараженном месте усилились, все предплечье было воспалено. Воспалился большой участок кожи, на котором была сделана прививка. Он стал плотным, красным, распух, и на нем можно было насчитать уже 20 гнойничков. На верхушке каждого из этих конусов видна была гнойная точка, которая по-казывала, что заражение удалось. На другой руке, в кожу которой для контроля втиралась желатина без кокков, никакой реакции не наблюдалось.

    Гарре, как врач, знал, что его рука тяжело поражена и что с подобными нагноения-ми нельзя шутить: такое начало иногда может повлечь за собой массу осложнений вплоть до заражения крови и даже смертельного исхода. Поэтому он решил остановить дальней-шее развитие процесса. Он вскрыл все прыщи, где был гной, и выпустил его. «Где гной, там вскрывай», — гласил старый завет врачей. Поэтому он выпустил гной и потом очи-стил зараженные места слабым раствором сулемы. Несмотря на это, он не мог воспрепят-ствовать дальнейшему развитию воспаления. Через несколько дней весь участок зараже-ния превратился в ярко-красный, очень болезненный фурункул значительной величины, собственно говоря, уже в карбункул, который был окружен рядом более мелких фурунку-лов и из которого потом через отверстия, что типично именно для карбункула, вытекал гной. Гарре позднее сообщил, что он насчитал 20 маленьких отверстий, из которых выте-кал гной. Что в нем были стафилококки, показала культура, которая была получена из гноя, взятого из глубины карбункула. Это были характерные золотисто-желтые кучки зо-лотистого стафилококка.

    Через три недели после начала опыта карбункул и фурункулы очистились, процесс затих, и только несколько рубцов осталось как воспоминание об опыте, произведенном на самом себе. Он все же внес ясность в очень важный для хирургов вопрос. Было доказано, что стафилококки, которые в одних случаях вызывают абсцесс, фурункул, панариций, а в других — воспаление костного мозга, совершенно одинаковы и что различия в картине заболевания и мероприятия врача зависят только от места, на котором осели гноеродные кокки.


     

    * * *


     

    Конечно, и те болезни, которые называют по имени богини любви венерическими,

    давали врачам повод к опытам на себе. Прежде всего нужно было разрешить большой во-прос: являются ли все три болезни этой группы — гонорея, мягкий шанкр и сифилис (как были склонны думать почти до середины XIX столетия) — действительно одной болез-нью, которая только дает различные внешние клинические картины, или же здесь речь идет о трех независимых заболеваниях, не имеющих между собой ничего общего, кроме одинаковой возможности заразиться ими.

    Вопрос, без сомнения, важный, но опыт на себе, который мог бы способствовать разрешению проблемы, требовал самопожертвования не только по эстетическим причи-нам, но и потому, что каждый день в госпиталях можно было видеть, к каким ужасным последствиям могла привести третья из названных болезней или же единая болезнь, если таковая существовала. Конечно, в те времена венерические заболевания не считались с точки зрения общества позорными, как это стало позднее. Тогда и венерическая болезнь была всего-навсего болезнью.

    -

    Техника опыта была известна. Брали небольшое количество выделений и вводили себе в мочеиспускательный канал или же брали материал из язвы, которую были все ос-нования отнести к этой группе болезней, и растирали на теле, предпочтительно, разумеет-ся, опять-таки у отверстия мочеиспускательного канала. Если были взяты выделения больного гонореей и внесены в мочеиспускательный канал, а потом появлялись не только выделения, но и язва, тогда те многие, кто утверждал, что эта группа болезней представ-ляет собой единое целое и проявляется то одна, то другая форма заболевания, считали се-бя правыми.

    Джон Гунтер, один из самых видных английских хирургов и анатомов, в 1767 году совершил подобный опыт, давший результат, который вроде бы доказывал его правоту и подтверждал теорию единства. Он заразил себя выделениями больного гонореей и полу-чил не только эту болезнь, но также и сифилис. Он не подозревал, что вместе с гноем внес и материал из шанкра, которым также страдал больной и который явно ускользнул от внимания врача. Он видел только, что путем одного эксперимента вызвал у себя и те и другие болезненные явления: сначала, конечно, гонорею, которая проявляется уже через несколько дней, а потом, спустя определенное время, — сифилис. Так по крайней мере расценивал это он сам и полагал, что доказал правильность своей точки зрения. Но едва ли подтверждение правильности его взглядов доставило ему только радость. Несколько лет спустя он написал об этой болезни книгу на английском языке, вышедшую вскоре в переводах на немецкий и французский языки.

    Другой врач того же времени, англичанин Бенжамен Белл, совершил нечто подоб-ное. Он хотел узнать, может ли из язвы твердого шанкра, разновидности сифилиса, раз-виться гонорея, если он введет себе в мочеиспускательный канал выделения из язвы. Он заболел не гонореей, а сифилисом.

    К неверным выводам в результате опыта на себе пришел еще один врач, который, как видно из его трудов, хорошо разбирался в венерических болезнях, по меньшей мере практически. Это был австриец Франц Ксавер Сведиаур. Он родился в 1748 году в Шти-рии, в семье выходцев из Швеции, учился в Вене, потом переехал в Лондон, где его очень ценили как врача-специалиста. Он также рассматривал эти три болезни как единое целое и пожелал выяснить, нельзя ли получить их не половым путем, а в результате какого-нибудь раздражения. Поэтому он впрыснул себе в мочеиспускательный канал разведенную в воде

    «летучую щелочную соль», то есть нашатырь, что, конечно, вызвало воспаление и выде-ление гноя. Тогда Франц Сведиаур, конечно, не мог знать, что в этом гное не содержалось возбудителей гонореи. Он видел только симптомы болезни и пришел к выводу, что каж-дое сильное раздражение мочеиспускательного канала ведет к гонорее. Возбудители го-нореи — гонококки — были открыты приблизительно 100 лет спустя.

    Наконец, парижанин Филипп Рикор, специалист по венерическим болезням, внес, насколько это было возможно, ясность в эту область. Он открыл три стадии сифилиса и присоединился к мнению, что оба вида шанкра, мягкий и твердый, являются самостоя-тельными болезнями, неидентичными одна другой. Но он совершил тяжелую по своим последствиям ошибку, объявив вторую стадию сифилиса не заразной. Он, по-видимому, не мог себе представить, что и в этой стадии, когда проявления бывают на вид столь без-обидными, болезнь также заразна. Это побудило многих врачей провести несколько тра-гических опытов на себе. Эти опыты, как сказал Эрих Ф. Дах, жутки и свидетельствуют о величайшем самопожертвовании врачей. Сколько людей, сколько семей стали несчастны-ми, ныне нельзя себе и представить!

    Особое место занимает трагедия немецкого врача Линдемана (или Линдманна), ко-торый при повторных опытах заражения сифилисом, как тогда говорили, хотел подойти к решению проблемы вплотную. В июле 1851 года Линдеман решился на важный опыт под контролем комиссии, которую Парижская Академия назначила для изучения этих вопро-сов.

    -

    Он взял у больного, у которого на миндалинах были папулы (вторая стадия сифи-лиса), немного выделений, сделал на левой руке поверхностный разрез и внес в него эти выделения. Спустя несколько недель появились симптомы тяжелого заражения, которые распространились по всему телу. В заключительном докладе академии от 18 ноября 1851 года (этот эксперимент завершил ее выводы) говорилось:

    «Это было зрелище, разрывающее сердце. Представьте себе молодого мужчину с поразительно красивым и одухотворенным лицом, все тело которого было разъедено фа-геданическими шанкрами (так называли старые врачи симптомы этой стадии) и являло признаки конституционного сифилиса в его самой тяжелой форме. Этот новый Курций (намек на древнеримского героя, который, по преданию, бросился со своим конем в сомк-нувшуюся над ним расщелину земли, чтобы умилостивить богов и спасти отечество) про-тивился всем просьбам лечиться; он хотел довести опыт до конца и на упрек, что он по-том, может быть, умрет, ответил словами: „Тем лучше! Моя смерть докажет, что учение о сифилизации является ужасным заблуждением, и предотвратит новое несчастье“. Если это самопожертвование, когда медленная и ужасная смерть стоит перед глазами, не является возвышенным, в чем же возвышенное?»

    Трагически-героический опыт Линдемана, конечно, внес ясность в этот важный вопрос. Тем не менее аналогичные опыты на себе продолжались, поскольку факты, как часто бывает в медицине, долго оставались неизвестными другим врачам или они не ве-рили им. История медицины знает имена многих врачей, которые на себе испытали всю драматичность таких экспериментов. Некоторым посчастливилось — заражение не уда-лось, но многие другие заболевали, и это в то время, когда еще не знали таких могущест-венных средств, как сальварсан и пенициллин, и оставалось лечиться только ртутью.

    О некоторых из этих опытов на себе следует кратко упомянуть. Профессор Лин-двурм из Мюнхена, выдающийся практик, чью раннюю смерть оплакивал весь город, в 1852 году лечил венского врача, который добровольно заразил себя сифилисом во второй стадии, чтобы показать, что его учитель Рикор прав и болезнь в этой стадии незаразна. Но его опыт доказал, что точка зрения Рикора была, к сожалению, неправильной.

    В то же время немецкий клиницист Франц Ринекер, которому медицинский фа-культет в Вюрцбурге многим обязан, заинтересовался этими опытами. Молодой врач из его больницы привил себе материал от ребенка, который появился на свет с этой болез-нью и находился в больнице вместе с кормилицей, заразившейся от ребенка. Когда после прививки этот врач заболел, другой врач заразился от него только для того, чтобы узнать, заразна ли болезнь после такого пассажа инфекции через несколько организмов. В клини-ке профессора Пеллицари в 1860 году были проделаны такие опыты с прививкой сначала на двух, а потом на трех врачах, некоторые с положительным результатом.

    Роберт фон Вельц, впоследствии профессор офтальмологии в Вюрцбурге, как мо-лодой врач получил в 1849 году заграничную стипендию, уехал в Париж и занялся там прививкой сифилиса от человека к обезьяне, потом обратной прививкой от обезьяны че-ловеку, что привело его к научному спору с Рикором. Вельц привил себе дважды немного выделений из сифилисной язвы больной обезьяны, потом по его просьбе Рикор сделал ему прививку, но болезненных явлений, которые можно было бы назвать сифилитическими, не возникло.

    Когда наступила эра бактериологии, всюду стали искать возбудителей инфекцион-ных болезней. И как только потом, хотя и в разное время, были открыты, наконец, возбу-дители трех венерических болезней, многие врачи усмотрели в этом новый стимул для опытов на себе. Первым был обнаружен возбудитель гонореи. Альберт Нейссер (Бре-славль) открыл его в 1879 году. Это — двойной кокк (диплококк), напоминающий разде-ленную пополам булочку или два прижатых друг к другу кофейных зерна. Достаточно на-нести выделения тонким слоем на предметное стекло и правильно окрасить, и гонококк виден под микроскопом вполне отчетливо. Вторым был найден возбудитель мягкого шан-

    -

    кра. Август Дюкрей, позднее профессор по кожным заболеваниям в Пизе и Риме, сделал это открытие, когда был еще молодым врачом. Возбудителем оказалась палочкообразная бацилла, располагающаяся цепочками, которые напоминают рыб, плывущих одна за дру-гой.

    И, наконец, последним был найден возбудитель сифилиса, бледная спирохета. Фриц Шаудин открыл ее весной 1905 года. Он обнаружил ее при исследовании препарата твердого шанкра, в котором должен был содержаться возбудитель, не при дневном свете или искусственном освещении, а на темном фоне. Только тогда он увидел серебристые извитые нити и сразу же понял, что именно они и приносят человеку столько несчастий.

    Все эти открытия, которые сделали переворот в науке, побудили врачей снова вый-ти на поле боя, чтобы в опытах на себе ближе подойти к ответу на вопросы, представляв-шиеся им важными. В 1902 году ассистент Нейссера доктор Эгон Томашевский решил проверить инфекционную силу возбудителя мягкого шанкра и проделал опыт на себе. Возбудитель показал ему всю свою силу. Другие врачи хотели исследовать острые конди-ломы (им в течение долгого времени приписывали сифилитическое происхождение), ко-торые образуются в виде маленьких бородавок у больных гонореей при увлажнении сли-зистой оболочки выделениями. Теперь это можно было легко опровергнуть. Более счаст-ливым оказался румын, доктор Константин Левадити, который учился в Париже и работал потом в институте Пастера. Там он много занимался сифилисом и придумал новый метод окраски, чтобы сделать спирохеты видимыми на срезах ткани. Он привил себе немного материала на руку от кроликов, которые были заражены этой болезнью и у которых нахо-дили спирохет. Левадити остался здоровым, потому что, как выяснилось впоследствии, именно это животное не передает сифилиса человеку.

    В опытах на себе были испытаны также средства и методы, которые должны обес-печить защиту от венерических болезней. Для гонореи удалось найти верное решение, применяя слабый раствор ляписа (азотнокислого серебра). При сифилисе это было труд-нее. Французский врач Поль Мэзонев, из знаменитой семьи врачей, в 1906 году дал дирек-торам института Пастера Мечникову и Ру привить себе сифилитический материал в двух местах и потом смазать их ртутной мазью. Одновременно были заражены четыре обезья-ны. Одному из этих животных втерли ртутную мазь в зараженное место через час после прививки, второму — только через 20 часов; два других были оставлены как контрольные. Мэзонев и первая обезьяна остались здоровы; животные, которым не втирали мази, забо-лели через 17 дней дурной болезнью; животное, которому втерли мазь через 20 часов, за-болело только через 39 дней. Так был получен ответ на вопрос о предохраняющем дейст-вии ртути (применялась свежая, только что приготовленная ртутная мазь), хотя для прак-тики, несмотря на рекомендации врачей, это имело ничтожное значение.


     

    * * *

    Когда Луи Пастер разработал свой замечательный метод предохранительной при-вивки против бешенства, это дало одному врачу возможность провести далеко не безо-пасный опыт на себе. Это был впоследствии ставший хирургом и профессором Эммерих Ульман из Вены. Проводя в 1885 году в Париже отпуск с научной целью, Ульман явился к Пастеру и сказал: «Кох и его ученики говорят, что вы нашли, очевидно, верное лечебное средство против бешенства. Но если у покусавшей собаки бешенство только подозрева-лось, а в действительности его не было, и это смогут доказать путем вскрытия и прививки только через несколько дней, то — говорят они — человек, получивший предохранитель-ную прививку, должен умереть от бешенства, так как действие противоядия не было уничтожено вирусом самого бешенства».

    Пастер ответил (так сообщал много лет спустя Ульман), что он хорошо знаком с мнением Коха. На это Ульман сказал ему: «Меня не кусала собака, ни бешеная, ни подоз-реваемая в бешенстве. Проведите на мне предохранительную прививку, мы увидим, умру

    -

    ли я от этого. Я так убежден в правильности ваших прививок, что охотно предоставляю себя в ваше распоряжение». Пастер согласился. Тотчас же была произведена первая при-вивка. В последующие дни Ульману сделали еще десять прививок, и он остался здоровым. Прежде чем Ульман покинул Париж, он получил от Пастера кролика, которому привили вирус бешенства. Этот кролик стал источником материала для предохранительных приви-вок, которые были начаты в Вене.


     

    * * *

    Достойны упоминания опыты, совершенные врачами на себе для испытания най-денного Солком способа прививки против детского паралича. Но прежде чем Солк смог выступить перед общественностью и объявить на весь мир, что ему удалось разработать предохранительные прививки против полиомиелита, было необходимо после опытов на шимпанзе испытать вакцину на человеке. Когда в институте, где проводились эти работы, стало известно, что для такого эксперимента нужны добровольцы, вызвалось 20 молодых врачей и студентов-медиков, чтобы на них провели столь рискованный эксперимент. Это был опыт не на жизнь, а на смерть. Этим опытом началось одно из величайших наступле-ний, какие только знает история медицины, — борьба против детского паралича и серия предохранительных прививок, которыми впоследствии были охвачены миллионы детей. Это произошло в 1955 году.


     

    * * *

    Несколько лет спустя один аргентинский врач провел на себе опыт, угрожавший жизни. В последние годы в Аргентине летом наблюдалась эпидемия, которая заставила врачей ломать себе голову. Речь шла о загадочном заболевании, сопровождавшемся лихо-радкой, тяжелыми кровотечениями, поражениями мозга и потерей памяти, которое унесло много жертв. Это были главным образом крестьяне. Тотчас же начались исследования, в которых приняли участие многие бактериологи. Они показали, что это вирусное заболева-ние, которое передается крысами. Был проведен следующий эксперимент с животными: брали белых мышей и впрыскивали им кровь от заболевших людей, после чего животные, до того вполне здоровые, через некоторое время заболевали. Но все еще не было извест-но — а это казалось врачам особенно важным, — сколько времени проходит между зара-жением и проявлением болезни у человека.

    Поэтому один молодой врач, работавший в клинике в Буэнос-Айресе, решил про-вести на себе опыт для изучения болезни О'Хиджинс. Так называли эту эпидемию, потому что она появилась впервые в местности О'Хиджинс. Врача звали Баррера Оро, ему тогда было 30 лет. Несколько его работ по бактериологии были уже известны. Кроме того, он изучал деятельность доктора Карриона и написал книгу об этом перуанце, который иссле-довал злокачественную бородавчатую болезнь, впоследствии названную его именем и пожертвовал жизнью. Это был герой, образ которого стоял перед Оро, когда он решил разгадать загадку болезни О'Хиджинс.

    Ранним утром 20 декабря 1958 года он велел служителю в лаборатории клиники сделать ему инъекцию. В шприце находился в высшей степени заразный материал из культуры вируса таинственной болезни. Оро не сообщил никому о своем опыте, ибо предполагал, что его шеф и коллеги будут протестовать против подобного опыта, так как его опасность не вызывала никаких сомнений.

    Перед опытом он только написал письмо в деканат университета: «Я строго запре-щаю вводить мне пенициллин или другой антибиотик и вообще лекарства, пока не нач-нется болезнь, которую я себе привил. Я решил добровольно и вполне сознательно произ-вести эксперимент на себе. Только потом, когда обнаружатся признаки болезни, я разре-шаю коллегам применить ко мне те лечебные средства, какие они сочтут наиболее целе-сообразными».

    -

    Лишь после впрыскивания он сказал госпитальным врачам, что предпринял опыт и послал в деканат письмо. Врачи и сам Оро предполагали, что болезнь в случае, если опыт даст положительный результат, начнется приблизительно через две недели. Тем неожи-даннее было для них, что уже спустя два дня — точнее, через 39 часов — Оро почувство-вал себя больным. До этого он, как всегда, продолжал работу, исследовал свою кровь и делал это каждый день, даже когда почувствовал себя больным и установил повышение температуры. Только когда начались кровотечения, которые характерны для болезни О'Хиджинс, он согласился лечь в больничное отделение госпиталя и позволил другим врачам вести наблюдение. Кроме того, скоро обнаружились нарушения памяти, и позднее, когда доктор Оро выздоровел, он не мог вспомнить обо всем происходившем в тот пери-од, когда лежал в госпитале.

    Его болезнь проявилась со всей злокачественностью, свойственной этой заразной болезни, и он в течение недели находился между жизнью и смертью. Врачи госпиталя да-вали ему лекарства, которые, как можно было предположить, должны благоприятно воз-действовать на болезнь: антибиотики и другие средства. Спустя два месяца после начала опыта его можно было считать спасенным, хотя он еще на некоторое время должен был остаться в госпитале.

    Опыт Барреры Оро показал, что инкубационный период при этой вирусной болез-ни намного короче, чем предполагали, и что, очевидно, только вакцина из культуры виру-са может предохранить от болезни, а если она началась, поддержать организм в процессе лечения. Понятно, что в Аргентине гордятся этим подвигом врача. Доктор Оро, конечно, заслуживает всяческих похвал.


     

    * * *

    Много лет назад американские гигиенисты пытались приготовить вакцину, дейст-венную против дизентерии, а именно против бациллярной дизентерии. Решение этой за-дачи представлялось органам здравоохранения важным еще и потому, что к концу второй мировой войны на Филиппинах вспыхнула эпидемия дизентерии, которая выводила из строя целые дивизии. Но вот университетским врачам штата Иллинойс Шафнессу и Ле-винсону и их десяти сотрудникам и сотрудницам удалось создать дизентерийную сыво-ротку. Однако применение этой сыворотки на животных выявило ее крайнюю ядовитость. Мыши, которым ее вводили, умирали уже через несколько минут. Возникал вопрос, явля-ется ли сыворотка столь же сильным ядом и для человека? На него можно было ответить только путем эксперимента на себе.

    И вот двенадцать врачей сделали друг другу инъекцию слабого раствора сыворот-ки — поступок, безусловно, крайне рискованный, так как никто не мог предполагать, к каким последствиям это приведет. Можно поверить участникам эксперимента и наблю-давшим их врачам, которые рассказывали впоследствии, сколь мучительными для них были минуты ожидания. На случай крайней необходимости наготове лежали адреналин и другие медикаменты. По прошествии часа обнаружились первые признаки действия яда. На лицах участников опыта выступил пот, руки опухли, поднялась температура. Однако признаков сильного отравления не наступило. На третьем часу опыта Шафнесс высказал мнение, что, собственно говоря, все его участники должны бы уже умереть, если бы сыво-ротка действовала на людей таким же образом, как и на мышей. На этом опыт был завер-шен [8]. Отныне сыворотку можно было смело рекомендовать как средство против бацил-лярной дизентерии.


     

    * * *

    На этом следует закончить рассказ о врачах, которые, проводя опыты на себе, стремились распознать причины крупных эпидемий — бича народов. В действительности таких врачей было значительно больше. Многие другие делали нечто похожее в тех или

    -

    иных условиях и рисковали жизнью и здоровьем не только своим, но и своих семей. Большинство этих опытов не были напрасными. Они помогли в борьбе против болезней, вызываемых мельчайшими органическими существами: бактериями и другими микроор-ганизмами. В конечном итоге эта борьба закончилась величайшими победами, вписавши-ми славные страницы в книгу прогресса медицины.

    Разумеется, многие из этих экспериментов на себе, проведенных с целью исследо-вания эпидемий, закончились бесполезными жертвами. Но это не умаляет мужества и са-мопожертвования врачей, ставивших под угрозу свои жизни в надежде на положительный исход, на успех.


     

    Вирусное ли заболевание рак?

    Чтобы ответить на этот вопрос, польский врач Клара Фонти, практиковавшая в Италии и предполагавшая, что рак вызывается вирусом, предприняла опыт на себе, не давший, однако, результата.

    Этот вопрос, имеющий, бесспорно, огромное значение, уже издавна занимает вра-чей. Многие исследователи отвергают вирусную теорию и признают лишь канцерогенные факторы, другие, напротив, верят в вирус рака и в качестве доказательства ссылаются на опыты с животными [9]. При этом им отлично известно, что не каждый опыт с животны-ми может быть перенесен на человека. Мыши, например, легко заболевают раком молоч-ной железы. С помощью близкородственного разведения можно вывести чистые линии этих животных, наследственные признаки которых совершенно одинаковы и у которых часто появляется рак молочной железы. Создается впечатление, что у мышей рак перено-сится вместе с молоком. На протяжении многих поколений «молочный фактор» перехо-дит, очевидно, от матерей к дочерям, усиливаясь в своем действии, иначе невозможно бы-ло бы объяснить этот факт. Из молока можно приготовить экстракт, свободный от клеток, однако с непременным содержанием в нем этого фактора. Отсюда заключают, что в дан-ном случае речь идет о вирусе, который пока не научились видеть и поэтому не могут об-наружить [10].

    Поставили следующий опыт. Если рак или предрасположение к нему передается с молоком, то почему бы не попробовать кормления новорожденных мышей другими мы-шами-самками из линий, не зараженных раком. Тем самым отпало бы действие молочного фактора. И действительно, взращенные таким образом мыши гораздо реже заболевают ра-ком, чем их сестры, вскормленные не «мамками», а собственными матерями [11].

    Все это очень интересные и ценные опыты, однако выводы из них нельзя без ого-ворок распространять на человека, ибо жизнь самки-мыши определяется, конечно, своими собственными биологическими законами, не похожими на человеческие. Поэтому не пре-кращаются попытки выяснить столь важный вопрос иным способом. Среди прочих уче-ных вирусную теорию разделяет и Клара Фонти, предпринявшая героический опыт на се-бе.

    После смерти своего мужа, умершего от рака, эта женщина решила посвятить всю свою энергию, здоровье и состояние изучению проблем рака. Она исходила из предполо-жения, что злокачественные опухоли вызываются вирусами. На основании своих исследо-ваний она разработала метод раннего диагносцирования рака. Совершенно очевидно, что ее метод имел бы огромное значение, будь он надежным. Метод, разработанный Кларой Фонти, не смог завоевать признания и был заменен другими, более надежными.

    В 1950 году Клара Фонти решила произвести опыт, чтобы доказать правильность вирусной теории. Когда она приступала к осуществлению своего намерения, это была крепкая, вполне здоровая женщина, известная в университетских клиниках не только Ита-лии, но и других стран, в том числе и Австрии, где она знакомила со своим методом диаг-ностики рака. Всю страсть своей души она вложила в этот эксперимент, который должен был доказать верность ее тезиса.

    -

    Опыт на себе она проделала следующим образом. Среди ее пациенток была жен-щина, супруга миланского адвоката, заболевшая раком молочной железы. Это был безна-дежный случай, опухоль прорвалась наружу, и большая язва покрывала больную сторону. Свое намерение Фонти осуществила незадолго до смерти больной, не поставив предвари-тельно никого в известность. Она расстегнула кофточку, энергично потерла своей грудью о раковую рану пациентки. Это было 26 июля 1950 года.

    Спустя 10 дней место, потертое о раковую опухоль, приобрело ужасный вид. Нача-лось воспаление, которое вначале дало повод Фонти, а затем и другим врачам считать, что передача заболевания удалась и у нее развивается рак. Однако, как вскоре выяснилось, это был вовсе не пересаженный рак, а гнойное воспаление, вызванное какими-то кокками, ко-торые Фонти внесла себе в грудь при тесном соприкосновении с раковой опухолью боль-ной женщины.

    В результате этой случайности воспаление груди приняло тяжелый характер, поя-вились признаки заражения крови, охватившего весь организм. С лимфой и кровью гной-ные кокки были разнесены в различные части тела. В течение недель удерживалась высо-кая температура, болезнь захватила и суставы. Все говорили, что Клара Фонти при смер-ти, что она жертва науки, больна неизлечимым раком, которым сама себя заразила. Одна-ко эти газетные сообщения не соответствовали действительности. Очевиден был лишь факт тяжелого заболевания, но не раком, а заражением крови со всеми серьезными по-следствиями.

    Постепенно Клара Фонти оправилась от своего эксперимента, хотя, может быть, ей придется всю жизнь страдать от последствий этого заболевания. Сам по себе опыт был безрезультатен, бесцелен, ибо не приблизил нас к решению вопроса, ради которого был поставлен. Мы по-прежнему не знаем, является ли рак вирусным заболеванием, или толь-ко упомянутые канцерогенные вещества в организме, предрасположенном к раковому за-болеванию, вызывают эту жестокую болезнь. Опыт Клары Фонти не доказывает ни перво-го, ни второго, но это не умаляет его значения как подвига в истории медицины.

    Медицине известны имена и других врачей, пытавшихся на себе выяснить вопрос о заразительности рака. Тюбингенский профессор Рейнгольд Кёлер написал в 1853 году книгу о раке, в которой упоминает двух известных парижских дерматологов — Жана Альберта и Лорана Бьетта, внесших себе в кожные ранки выделения раковых опухолей. Оба остались здоровы и полагали, что им удалось доказать незаразность рака [12].


     

  2. ПОБЕДА НАД БОЛЬЮ

    Нет необходимости говорить о том, что значит для человека открытие и примене-ние наркоза. Ныне нам кажется невероятным то, что приходилось претерпевать тысячам и тысячам людей в течение веков, когда они попадали под нож хирурга.

    Первые попытки применения общего наркоза связаны с экспериментами двадцати-летнего Хэмфри Дэви, открывшего болеутоляющее действие закиси азота. Важные откры-тия, связанные с газообразными веществами, побудили его в конце XVIII века заняться этими проблемами, что привело в итоге — и не случайно — к выбору закиси азота в каче-стве первого объекта экспериментов.

    Вначале Дэви произвел опыты на кошке и обнаружил удивительное действие этого газа на животное, а затем и опыты на себе, которые показали, что вдыхание газа вызывает невосприимчивость к боли и состояние опьянения. О своем открытии он сообщил в 1800 году, однако в то время он не думал о возможности использования этого свойства в меди-цине, хотя и был некоторое время учеником хирурга.


     

    Начинает зубной врач

    Итак, газ был открыт. Это был удивительный газ, вызвавший не только потерю чувствительности и быстро проходящее состояние опьянения, но и всеобщее веселье оче-

    -

    видцев поведения лиц, «опьяненных газом», выделывавших замысловатые па и бормо-тавших забавный вздор. Название «веселящий газ» было выбрано правильно, и бродячие фокусники, балаганные артисты и странствующие проповедники превосходно использо-вали его в своих выступлениях на ярмарках и собраниях. На одно из таких представлений с «веселящим газом» попал и зубной врач Горасий Уэлз. Он сразу же вспомнил о своей профессии и о криках пациентов, которым удаляют зубы. У него самого в тот момент бо-лели зубы, и поэтому он попросил человека, демонстрировавшего «фокус», позволить на следующий день надышаться газом перед тем, как другой дантист будет удалять ему больной зуб.

    Это произошло в 1844 году в североамериканском городке Хартфорд, много лет спустя после открытия Дэви. Человека, демонстрировавшего действие «веселящего газа», звали Колтон. Это был бродячий философ-проповедник, завлекавший публику на свои выступления с помощью эффектов «веселящего газа». Дантиста, удалявшего зуб Уэлзу, звали Джон Риггс. Это было историческое событие, положившее начало применению нар-коза.

    Уэлз совершенно не почувствовал боли при удалении зуба, что привело его в вос-торг. «Начинается эпоха расцвета зубоврачебного дела! — воскликнул он. — Я не почув-ствовал удаления зуба!» Он не догадывался, что это было нечто большее, нежели просто начало новой эры в зубоврачебном деле, ибо думал лишь о своей профессии, о своих па-циентах. Но Уэлзу не суждена была удача. Естественно, он захотел сразу же показать нар-коз под «веселящим газом» всем врачам, и великий хирург доктор Уоррен из Бостона по-зволил ему произвести демонстрацию опыта в своей клинике перед врачами и студентами. Однако опыт не удался. Во время удаления зуба пациент закричал, после чего все, кроме пациента, начали смеяться, а Уэлз покинул зал. Несмотря на это, он продолжал опыты, однако они не давали утешительных результатов. В конце концов Уэлз покончил жизнь самоубийством.

    Слава первооткрывания наркоза выпала, однако, не ему, а Мортону и Джексону, которые в 1846 году впервые применили эфир для наркоза, в результате чего «веселящий газ» на время утратил свое значение. Лишь позднее, а именно — в 1863 году, тот же Кол-тон вместе с доктором Смитом в Нью-Гевене, в штате Коннектикут, снова стал применять

    «веселящий газ», откуда метод распространился но всей Америке, а вскоре проник и в Ев-ропу.

    Распространению этого метода в Европе особенно энергично способствовали французские и английские врачи, применявшие наркоз под «веселящим газом» не только для удаления зубов, но и при крупных хирургических операциях, например резекции грудной железы. Английский врач Уилкинсон подверг себя наркозу «веселящим газом», чтобы изучить ощущения человека, о чем писал в 1868 году в солидном медицинском журнале «Ланцет»:

    «После нескольких глубоких затяжек газом я почувствовал, как по рукам и ногам словно забегали мурашки. Одновременно появилось ощущение тяжести в голове и горле, а лицо словно распухло или покрылось какой-то завесой. Это чувство все больше усили-валось, пока ощущение тяжести в голове не стало настолько неприятным, как будто шею мне сдавливал слишком узкий воротник, от которого хотелось избавиться. Как только на-ступило это состояние, я неожиданно потерял сознание, продолжая, однако, чувствовать ноги и руки, которыми мог, как мне казалось, пользоваться. Я свободно двигал ими и даже топал, чтобы показать, что владею ногами. Эти движения я сознавал, хотя способность ощущать другие части тела была утрачена. Я не почувствовал, когда меня потянули за ухо. С моими руками и ногами ничего не делали, поэтому мне трудно судить о степени утраты чувствительности. Когда действие наркоза кончилось, ко мне постепенно стала возвращаться способность ощущений, вначале в конечностях и в последнюю очередь в

    -

    области таза. В общем действие газа мне показалось скорее приятным, нежели неприят-ным».

    Сообщение Уилкинсона было первым отчетом врача об ощущениях, которыми со-провождается наркоз «веселящим газом». Между тем применение этого наркоза вскоре сократилось, что было вызвано неблагоприятными отзывами хирургов, неудовлетвори-тельной техникой и другими причинами. Правда, в то же время появилось несколько пе-чатных работ, в которых выражалось полное удовлетворение этим методом. Лишь после мировой войны вновь возрос интерес к наркозу под «веселящим газом». Теперь его оце-нили и применяли не только многие видные дантисты, но в некоторых случаях и хирурги. Значение наркоза под «веселящим газом» упало лишь после открытия двух других вели-ких средств наркоза — эфира и хлороформа. Однако прежде чем они были рекомендова-ны для всеобщего применения, врачи проверили действие этих средств в опытах на себе.


     

    Опыты на себе с эфиром и хлороформом

    Первоначальное знакомство врачей с эфиром относится к тому времени, когда впервые стали интенсивно заниматься проблемами газов и паров. Великий английский естествоиспытатель Майкл Фарадей, которому многим обязана наука об электричестве, занимался и газами, превращением их в жидкое состояние, и другими проблемами физики и химии. Он открыл, в частности, что вдыхание паров серного эфира приводит к состоя-нию, аналогичному с усыплением, вызываемым закисью азота. В 1818 году он опублико-вал даже работу на эту тему. Студенты, занимавшиеся в химических лабораториях, сдела-ли из этого открытия развлечение, вдыхая время от времени пары серного эфира, после чего покатывались со смеху, когда кто-нибудь, чрезмерно надышавшись, качался как пья-ный и городил несусветную чушь, которую забывал, как только приходил в себя.

    Среди зрителей неудачной демонстрации опыта бедного Уэлза был и доктор Мор-тон. О Вильяме Мортоне известно, что он родился в 1819 году в Чарлтоне в штате Масса-чусетс, в семье фермера-лавочника. У фермера было тщеславное желание сделать из сына доктора. Он с удовольствием наблюдал, как мальчик играл в аптекаря или врача, изготов-лял пилюли. Однажды он чуть было не погубил свою маленькую сестренку, влив ей сон-ной в горло какого-то зелья собственного изготовления. Позже он отправился в город, стал изучать профессию зубного техника, познакомился с Уэлзом. Но он не помышлял об обычной практике дантиста, а занялся экспериментами и поисками нового, чем можно было бы завлечь пациентов. Ему удалось-таки изобрести нечто новое: оригинальный тип протеза со вставными зубами. Это обещало хороший бизнес; на газетное объявление к не-му толпами повалили клиенты. Они вскоре, однако, уходили, ибо новые протезы можно было носить лишь после удаления всех корней и остатков сломанных зубов, а на эти бо-лезненные процедуры мало кто решался. Люди предпочитали отказаться от новой краси-вой челюсти, что привело к распаду союза Уэлза и Мортона.

    Уэлзу было свойственно быстро пасовать перед трудностями. Мортон был иной человек. Вначале, правда, и он не помышлял о быстром продолжении начатого. Он хотел жениться, но родители невесты возражали. Кто он, собственно, был? Он отказался от практики дантиста и взялся за изучение медицины, чтобы стать врачом и, наконец, же-ниться. Своим учителем он избрал доктора Чарльза Т. Джексона из Бостона, который был не только видным врачом, но и блестящим химиком. Он был на 14 лет старше Мортона и стремился передать своему ученику все, что ему казалось ценным. Он поведал все, что знал об эфире, в частности о том, какую большую пользу приносит кусочек ваты, смочен-ный в эфире, если положить его на зуб, который хотят пломбировать. Он рассказал ему также о забавах студентов с эфиром, о том, как они потешаются, когда кто-нибудь из дру-зей «хмелеет» от эфира.

    Так Мортон познакомился с эфиром. Он не довольствовался тем, что ему рассказа-ли. Он пошел в комнату, где стояли полки с книгами и бутылками, и взял себе склянку с

    -

    эфиром. Он хотел испробовать, на что способна эта летучая жидкость. Видимо, он был не очень мужественным, так как прошло немало времени, прежде чем он, наконец, решился вылить немного эфира на носовой платок и вдохнуть его пары. Доза была, видимо, ни-чтожно малой, ибо, кроме головной боли, он ничего не испытал, никаких желаемых и ужасных ощущений так и не наблюдалось. И тем не менее это был его первый опыт на се-бе для проверки действия эфира.

    Мортон продолжал учиться и даже очень прилежно, а в свободное время занимался техникой зубопротезирования, вновь сделал ряд ценных изобретений, открыл фабрику по производству искусственных зубов, что приносило ему, как позже подсчитали, около 20 тысяч долларов в год.

    Не был забыт и эфир, Мортон производил опыты на своих собаках, чтобы прове-рить, действительно ли эфир так же хорош, как закись азота, или лучше. Однако собак было не так-то легко усыпить. Они только становились беспокойными и начинали кусать-ся, а как-то одна из них вырвалась и опрокинула бутылку с эфиром. Вытирая пол, Мортон вдруг решил еще раз испробовать на себе действие паров эфира и поднес к носу тряпку, пропитанную эфиром. Некоторое время спустя мать нашла его спящим среди осколков бутылки — эфир сделал свое дело. Это был второй опыт Мортона на себе, удавшийся зна-чительно лучше первого. Тогда он оборудовал простейшее приспособление для наркоза, состоящее из непромокаемого мешка. В него наливали эфир, а затем совали голову под-опытной собаки, которую хотели усыпить. Опыт вновь удался. Собака быстро заснула та-ким крепким сном, что Мортон мог бы ампутировать ей ногу. Итак, все ладилось, но Мор-тон, естественно, был еще недоволен. Такая аппаратура ведь не годилась для зубоврачеб-ной практики.

    Он продолжал опыты, старательно храня свою тайну, и когда Джексон рассказывал об эфире, Мортон делал вид, как будто никогда раньше не слышал этого слова. Он осно-вательно выспросил своего учителя и узнал при этом много ценного. В частности, он уз-нал, что для опытов следует брать лишь совершенно чистый эфир и что лучше вместо эфирного мешка использовать бутылку с трубкой, через которую и вдыхать пары эфира. Джексон был знающим человеком, врачом и химиком одновременно, и это пригодилось Мортону.

    Едва выслушав учителя, Мортон тотчас же ринулся в свою лабораторию, спеша использовать советы на практике и опасаясь, как бы Джексон его не опередил. Он забежал в лавку, закупил все необходимое, а все услышанное придало ему мужества предпринять то, что он упустил два года назад: серьезный опыт на себе. Позже он рассказывал:

    «Я приобрел эфир фирмы Барнетта, взял бутылку с трубкой, заперся в комнате, уселся в операционное кресло и начал вдыхать пары. Эфир оказался настолько крепким, что я чуть было не задохнулся, однако желаемый эффект не наступил. Тогда я намочил носовой платок и поднес его к носу. Я взглянул на часы и вскоре потерял сознание. Оч-нувшись, я почувствовал себя словно в сказочном мире. Все части тела будто онемели. Я отрекся бы от мира, если бы кто пришел в эту минуту и разбудил меня. В следующий мо-мент я верил, что, видимо, умру в этом состоянии, а мир встретит известие об этой моей глупости лишь с ироническим сочувствием. Наконец я почувствовал легкое щекотанье в фаланге третьего пальца, после чего попытался дотронуться до него большим пальцем, но не смог. При второй попытке мне удалось это сделать, но палец казался совершенно оне-мевшим. Мало-помалу я смог поднять руку и ущипнуть ногу, причем убедился, что почти не чувствую этого. Попытавшись подняться со стула, я вновь упал на него. Лишь посте-пенно я опять обрел контроль над частями тела, а с ним и полное сознание. Я тотчас же взглянул на часы и обнаружил, что в течение семи-восьми минут был лишен восприимчи-вости».

    После этого он бросился в свой рабочий кабинет с криком: «Я нашел, я нашел!»

    -

    Да, ему действительно повезло, и 16 октября 1846 года в бостонской больнице был оперирован первый пациент под эфирным наркозом. Это было историческое событие. Главный врач госпиталя доктор Уоррен, тот самый, который однажды предоставил Уэлзу возможность продемонстрировать действие закиси азота, пригласил Мортона дать наркоз своему пациенту, молодому мужчине, которому предстояла операция крупной врожден-ной опухоли на горле. Наркоз удался: пациент совершенно не почувствовал этой весьма тяжелой операции.

    Несмотря на успех, Мортон продолжал держать в тайне свое открытие, что было вполне в его натуре. Он хотел застраховать себя от конкурентов, и поэтому коллеги очень сердились на него. Это была справедливая реакция, ибо нельзя патентовать большие дос-тижения медицины, которые должны идти на пользу всем людям. Мортон, однако, запа-тентовал свой эфир как «летеон», предварительно договорившись с Джексоном, заявив-шим о своих претензиях, что тот получит 10 процентов выручки.

    Все это было, однако, не столь важно. Главное в том, что Мортон помог «открыть» эфир, совершив удачный опыт на себе. Здесь нет необходимости говорить, как Мортон боролся за практическое претворение своих притязаний, как повсюду рассылал своих агентов для сбора денег за пользование летеоном — патентованным средством анестезии. (Термин придумал Холмс, ставший позже преемником Уоррена.) Совершенно очевидно, что вскоре вновь всплыло имя Джексона, давшего решающий совет, и поэтому историки медицины, оценивая роль обоих открывателей, склонны отдавать предпочтение Джексо-ну.

    Что же навело Джексона на мысль заняться эфиром, а затем сообщить все, что знал об этом, Мортону? Случайность и удачный опыт на себе.

    Джексон, как известно, много занимался химическими опытами. Однажды, нады-шавшись хлором больше чем следует, он стал искать в своих учебниках средство, которое можно было бы применить как противоядие. Учебники рекомендовали в таких случаях попеременное вдыхание аммиака и эфира.

    Он так и сделал. Однако на следующее утро горло все еще продолжало болеть. По-этому он устроился поудобнее в откидном кресле, сильно смочил носовой платок в эфире и стал вдыхать его пары. Он сразу же заметил, что перестал ощущать боль. «Постепен-но, — говорил он позже, — я пришел к убеждению, что открыл способ, как на некоторое время делать чувствительные нервы невосприимчивыми к боли». Джексон верил в себя и в открытие. Но у него не было пациентов, на которых он мог бы доказать ценность своего открытия, и поэтому при первом удобном случае поделился им с Мортоном. Так началось их сотрудничество, их вражда, а заодно и открытие эфирного наркоза, а это было главное для человечества.

    Спор о приоритете разрешила история. Много лет спустя видный деятель медицин-ской науки сэр Уильям Ослер писал по этому поводу: «До 16 октября 1846 года хирургия не знала обезболивания. И вот в течение нескольких месяцев это открытие стало достоя-нием всего мира, и безраздельная честь внедрения анестезии должна быть признана за Уильямом Томасом Грином Мортоном, продемонстрировавшим 16 октября 1846 года в главном госпитале в Массачусетсе простоту и надежность эфирной анестезии». Такова оценка Ослера. Истина, как известно, такая вещь, о которой редко узнают, и поэтому спор о приоритете так и остался нерешенным. Мортон или Джексон — ныне не так уж важно. Им обоим поставлены памятники, которые оба заслужили.

    После того как эфир зарекомендовал себя могучим конкурентом «веселящего га-за», у него самого появился грозный соперник — хлороформ. Осенью 1831 года Юстусу Либиху из хлорной извести и спирта удалось получить прозрачную жидкость со сладкова-тым запахом. Это был хлороформ. Вряд ли можно предполагать, что Либих догадывался о значении, какое эта новая жидкость приобретет впоследствии для медицины. Да и другие

    -

    химики не обратили, видимо, особого внимания на сообщение об открытии нового хими-ческого препарата.

    Одновременно с Либихом это новое вещество было открыто и парижским аптека-рем Эженом Субереном. Так что и в этом случае вопрос о приоритете не ясен. Название

    «хлороформ» было дано химиком Жаном Батистом Дюма после того, как ему удалось ус-тановить правильную химическую формулу нового вещества. Заслуга внедрения хлоро-форма в хирургическую практику для наркоза принадлежит знаменитому в свое время ги-некологу Джеймсу Юнгу Симпсону, с 1839 года состоящему профессором акушерства при Эдинбургском университете.

    Узнав о болеутоляющем действии эфира, Симпсон, несмотря на ожесточенные на-падки со стороны церкви, применил его в акушерской практике [13]. Действие эфира, од-нако, не вполне удовлетворило его, и поэтому он продолжал поиски более эффективных родообезболивающих средств, пока не напал на хлороформ. Известен день, когда он об-наружил наркотизирующее действие паров хлороформа: 4 ноября 1847 года. В этот день, проверяя усыпляющее действие различных средств, он и его ассистенты слегка надыша-лись хлороформа. Некоторые сидели, другие стояли вокруг, непринужденно беседуя. Вдруг изумленный Симпсон обнаружил, что он и один из его помощников оказались на полу, а вся семья Симпсона и персонал дома либо застыли от неожиданности, либо броси-лись выяснять, в чем дело. Они не знали, что произошло, и поэтому все были ужасно пе-репуганы. Один Симпсон сразу понял, что он, наконец, открыл средство, которое может помочь при родах.

    После этого Симпсон предпринял еще ряд опытов на себе для проверки действия хлороформа, прежде чем решился применить его на практике. Симпсон сразу понял бла-годатный характер своего открытия и поэтому немедленно сообщил о нем врачебному обществу Эдинбурга, которое спустя несколько дней опубликовало в своем журнале отчет об открытии Симпсона. Первое сообщение о применении хлороформа для наркоза появи-лось 15 ноября 1847 года. Опыты с ним продолжались еще некоторое время.


     

    От листа коки к кокаину

    Не всякий опыт экспериментатора на себе, даже если он предвещает нечто великое, неизбежно и тотчас же приводит к почти готовому открытию. Примером тому могут слу-жить опыты Фрейда с кокаином. Зигмунд Фрейд, венский невропатолог и основополож-ник психоанализа, рассказывает в автобиографии, как прошел мимо грандиозного откры-тия, хотя и держал его в руках. Речь идет о практическом использовании чудодейственно-го свойства кокаина делать слизистую оболочку невосприимчивой, что имеет огромное значение для медицины.

    Понятно, почему Фрейд имел дело с кокаином. Таинственные вещества, встре-чающиеся главным образом в растениях и называющиеся алкалоидами, неизбежно долж-ны возбуждать любознательность и фантазию ученого. Среди этих объектов были и ли-стья коки. О них писали еще несколько веков назад завоеватели Америки, конквистадоры и грабители Южной Америки, а затем и естествоиспытатели, бывавшие там и видевшие, как туземцы, пожевав листья коки, избавлялись тем самым от чувства усталости, несмотря на тяжелую работу, которую им приходилось делать. Эти сообщения, встречавшиеся в от-четах о путешествиях, естественно, должны были вызвать интерес европейских врачей. Спрашивалось, что в этих сообщениях, которые к тому же не отличались единообразием, можно считать правдой? Так, в 1836 году немецкий врач и естествоиспытатель Эдуард Фридрих Пёппиг писал, сколь разрушительно сказывается длительное употребление ли-стьев коки на физическом и духовном здоровье перуанцев. Швейцарец Иоганн Якоб фон Чуди, побывавший в Перу, полагал, однако, что вредно лишь чрезмерное употребление коки.

    -

    Первый серьезный опыт поставлен в 1859 году врачом и писателем Паоло Манте-гацца, книги которого по разным разделам физиологии и особенно физиологии наркоти-ков длительное время пользовались большой популярностью. Одну из своих книг, отме-ченную премией и называвшуюся «Гигиенические и медицинские достоинства коки», Мантегацца посвятил описанию этого растения. Мантегацца сам провел несколько лет в Южной Америке, и книги вышеназванных авторов были ему, естественно, известны. В описаниях употребления коки и ее действия на человеческий организм Мантегацца исхо-дил из своего собственного опыта. Он начал с того, что пожевал приблизительно чайную ложечку листьев коки, а именно — одну драхму (немногим более трех граммов). Началось обильное слюноотделение, и появился горьковатый привкус во рту. Ощущение в желудке было приятным, «как после легкой и с аппетитом съеденной пищи».

    В последующие дни Мантегацца продолжал свои опыты, неизменно сохраняя прежнюю дозу. Появились жжение во рту и сильная жажда. Порой начинался кожный зуд, но его нельзя было назвать неприятным. Тогда он видоизменил опыты. Он уже не жевал листья, а обмывал кипятком и пил настой, причем первоначальная доза листьев составля-ла три драхмы, или десять граммов. После этой процедуры он обычно испытывал полули-хорадочное состояние, хотя температура тела фактически не поднималась, шум в ушах, сердцебиение, учащенный почти вдвое пульс и прежде всего некоторые психические яв-ления, которые, видимо, означали начальную фазу отравления. Он чувствовал себя как-то свободнее, испытывал прилив сил и энергии. Его умственный горизонт как бы расширял-ся. Он испытывал прямо-таки непреодолимое стремление выполнять какие-нибудь физи-ческие упражнения, двигаться, совершать поступки, на которые он раньше, как ему каза-лось, не был способен. С удивительной ловкостью, граничащей с акробатическим искус-ством, он прыгал с пола на узкую доску письменного стола, почти сплошь заставленного хрупкими предметами, посудой и пробирками, не задев ни одной из них. Однако это со-стояние повышенной жизнедеятельности вскоре прошло, сменившись прострацией и чув-ством абсолютного довольства и внутреннего покоя.

    Во время смены этих состояний он неизменно и полностью сохранял ясность соз-нания. Правда, когда он засыпал, его сны отличались необычным разнообразием и фанта-стичностью. Совершенно очевидно, что это следовало приписать действию кокаина, со-держащегося в настое из листьев коки.

    Американский врач Самуэль Перси, подвизавшийся в Нью-Йорке в качестве фар-маколога, также описывал свои опыты с употреблением настоя из листьев коки.

    Важнее всего было, однако, открытие в 1859–1860 годах возбуждающего вещества, содержащегося в листьях коки, которое отныне поступило в распоряжение химиков и вра-чей в чистом виде. Это произошло в лаборатории великого химика Вёлера в Гёттингене. Над разгадкой секрета листьев коки работал ученик Вёлера Ниман, которому и удалось открыть основное действующее начало, получившее название кокаина. Этим работам он посвятил и свою диссертацию на тему «О новом органическом основании, содержавшемся в листьях коки». Ниман вскоре умер, так и не завершив начатых работ. Это удалось сде-лать Вильгельму Лоссену, сумевшему получить кокаин в чистом виде. Другие химики, в том числе Рихард Вильштеттер, продолжали работу по выделению побочных веществ, со-держащихся в листьях коки.

    Итак, чистый кокаин получен, и можно приступить к опытам.

    Тогда-то и провел свои эксперименты Фрейд, который брал немного вещества на язык и таким образом установил, что он теряет при этом чувствительность. Фрейд напи-сал об опытах с кокаином в одной из своих научных работ, но так и не сделал следующего маленького шага от научного наблюдения к практическому выводу, который привел бы в этом случае к крупнейшему открытию — открытию значения кокаина для медицины.

    Этот шаг был сделан другом Фрейда, венским глазным врачом Карлом Коллером, которому Фрейд рассказал о своих опытах, в том числе об опытах на себе. Коллер прово-

    -

    дил опыты на себе, смачивая слизистую оболочку рта, а также слизистую оболочку века и роговицу глаза раствором кокаина. Коллер обнаружил, что слизистая оболочка рта и рого-вица утрачивали свою чувствительность. Так окулистика обогатилась новым бесценным медикаментом, а кокаин вошел в медицинскую практику.

    Если сейчас невозможно представить мир хирургии без наркоза, то столь же опре-деленно можно утверждать, что вся медицина немыслима без кокаина. Начало было по-ложено скромным опытом невропатолога Зигмунда Фрейда, более крупным опытом оку-листа Карла Коллера и, конечно, теми поисками, которые предшествовали этим экспери-ментам. Следующий шаг, благодаря которому сфера применения кокаина расширилась, также был совершен после успешного опыта экспериментатора на себе. Его звали Карл Людвиг Шлейх. Интерес Шлейха к кокаину не был случаен. Здесь, видимо, сказалось влияние его отца, глазного врача. Природная живость ума помогла Шлейху впоследствии, когда он сам стал хирургом, открыть местную анестезию.

    Это было в 1890 году. Шлейх, как всегда, оживленный и остроумный, сидел в кру-гу своих друзей. Говорили о разном, в том числе о новых препаратах и срезах мозга, дос-тойных восхищения настоящего медика, о загадочных явлениях человеческого тела и странных свойствах нервов, окруженных загадочной субстанцией — нейроглией. В своих воспоминаниях о том лучезарном прошлом он пишет, как вдруг вскочил и воскликнул:

    «Нейроглия — так ведь это то же самое, что и глушитель рояльных струн, электросурдин-ка, регулятор регистров и торможений». Эти остроумные догадки означали: достаточно произвести инъекцию крови измененного состава или другой жидкости между «колоколь-чиками» кожных рецепторов, чтобы приглушить или обострить восприимчивость нервной системы.

    Шлейх был очень импульсивным человеком. Высказав эту идею, он решил сразу же подкрепить ее экспериментом на себе. «Я сразу же бросился в институт и в течение получаса, в присутствии моего ассистента Давида Витковски, сделал себе несколько инъ-екций различных кровоподобных соляных растворов. Мне удалось установить, что вода является лучшим анестезирующим средством при условии предварительного возбуждения организма. Я открыл далее, что это возбуждение снимается, если добавить 0,05 процента поваренной соли и что по действию физиологический раствор поваренной соли можно сравнить с кровью. Это была основа. Вскоре произошло и решающее событие. Если доба-вить к 0,05-процентному раствору поваренной соли кокаин, то действенность всех анесте-зирующих средств, если они содержатся в соответствующем соляном растворе, возрастет в несколько тысяч раз. Тем самым была открыта новая местная анестезия. Там, где другие могли использовать для инъекции лишь один-единственный шприц Праваца [14] кокаина, ибо ядовитость обязывала к умеренности, я мог применить тысячу шприцев. Многие сот-ни опытов на себе позволили мне постепенно доказать, что обработанные таким образом ткани абсолютно нечувствительны к уколам, давлению, сжатию, скоблению и ожогам».

    Этот поистине простой способ Шлейх испробовал затем в тысячах случаев при проведении всевозможных операций: ампутаций, удаления глаз — и все это без наркоза и совершенно безболезненно. Он был прав, когда говорил, что у него — простого врача, практикующего на Фридрихштрассе в Берлине, — не было бы столько пациентов, если бы он врачевал без анестезии.

    Молва о новом методе росла, а с нею и поток пациентов. «Витковски, Хаупт, Им-мельман, Кауте, Натансон, Дёниц, а также многие другие, не принадлежавшие к числу моих ассистентов, могут подтвердить, что я говорю правду. Ежедневно мы делали по 12 и более операций без боли. Несколько сот врачей из-за рубежа побывали в моей клинике на практике. До сих пор я не опубликовал никаких печатных работ на эту тему».

    Только теперь он почувствовал себя вправе заявить об открытии своим коллегам. В апреле 1892 года состоялся хирургический конгресс, на котором он выступил с докладом. Он изложил свои мысли, рассказал о своей теории и практике, описал достигнутые успехи

    -

    и заключил: «...имея это безвредное средство, я считаю более недопустимым из идейных, моральных и уголовно-правовых соображений применение опасного наркоза в тех случа-ях, когда достаточно употребления кокаина». По тону это живо напомнило выступление Земмельвейса, когда тот назвал убийцами всех акушеров, которые не признавали его ме-тода дезинфекции рук. Понятно поэтому, что слова Шлейха вызвали ту же реакцию: все почувствовали себя оскорбленными, поднялась буря возмущения, в результате чего Шлейх вынужден был собрать свои записки и покинуть зал, не без давления со стороны председателя — знаменитого хирурга Барделебена.

    На съезде было 800 хирургов, и лишь один-единственный, старый Литтауэр, подо-шел к Шлейху и сказал: «Мой молодой коллега, я не знаю, действительно ли вы сделали такое открытие, но если это так, все, что здесь сейчас произошло, самое неслыханное со-бытие из всех, когда-либо происходивших в науке».

    Поражение не испугало Шлейха. Он продолжал свои работы, утешаясь тем, что судьба других медицинских открытий была не лучшей. Он продолжал оперировать, ибо недостатка в пациентах не было, пока, наконец, не пришло признание. Число врачей, опе-рирующих по его методу, медленно возрастало, и хотя издатели вначале отказывались пе-чатать написанную им брошюру о безболевых операциях, вскоре и здесь нашелся помощ-ник — профессор-фармаколог Ланггард. Профессор присутствовал как-то на одной из операций Шлейха с местной анестезией, после чего взял у него рукопись и отнес к Шпрингеру, взявшемуся ее напечатать. На следующем хирургическом конгрессе у слуша-телей сложилось впечатление, что в свое время опозорился не Шлейх, а они. Опыт на себе в данном случае имел последствия, переоценить значение которых просто невозможно. Открытие трех великих средств наркоза — закиси азота, эфира, хлороформа, а также раз-витие местной анестезии, а следовательно, открытие кокаина и методов его применения, означали, по сути дела завершение борьбы за обезболивание операции. Все последующие достижения в этой области означали лишь улучшения и дополнения, выявляли средства, внутривенные инъекции которых приводили к кратковременной потере сознания и чувст-вительности. Все это требовало новых опытов, в том числе и опытов экспериментаторов на себе.


     

  3. ИЗЛЕЧЕНИЕ ИЛИ СМЕРТЬ

    Среди врачей, ставивших опыты на себе с целью получения ответа на вопросы, связанные со смертельными исходами тяжелых инфекций, в частности холеры, чумы и проказы, следует выделить тех, кто решался заглатывать или вводить внутрь иным спосо-бом какое-либо вещество, о котором можно было предполагать, что оно не вызывает бо-лезнь, а помогает ее лечить. Однако абсолютной уверенности в этом не могло быть, веще-ство могло скрывать и опасность, даже смертельную. Известно ведь, что природа и химия производят тысячи разнообразных веществ и что есть и такие, которые обладают цели-тельными свойствами, но одновременно несут в себе болезни и смерть. Пока все эти во-просы не были выяснены, ни один честный врач не мог их применить, не мог вложить их в руки больного и просто рекомендовать: «Принимайте это!»

    Безопасному решению этих проблем в значительной мере способствовали, конеч-но, опыты на животных. Эти опыты оказывают неоценимую помощь фармакологическим институтам и лабораториям фармацевтической промышленности.

    Эксперимент на животных дает общее представление о возможных опасностях, за-ключенных в новом химическом препарате. Но сфера применения этого опыта ограниче-на. Трудно, например, сравнить здоровую лягушку с больным человеком, а результаты опыта на животном можно лишь условно применить к человеку. Иногда это вообще не-возможно, ибо некоторые яды вредны и даже смертельно опасны для человека и абсолют-но безопасны для животных. Таких примеров много. Опыт на животном, даже если он способствует выяснению того или иного вопроса, не исключает необходимости экспери-

    -

    мента на человеке, когда речь идет о передаче нового химического соединения в клиниче-скую практику и тем самым больному. Но и в этом случае возникает этический барьер, запрещающий давать лекарство, если нет уверенности, что оно поможет больному и что великое правило «Прежде всего не вредить» соблюдено.

    Спасение или гибель — вот с каким вопросом приходится сталкиваться при появ-лении каждого нового средства (каким бы безопасным оно ни казалось), пока оно недос-таточно опробовано. Ни один врач, знающий историю своей профессии, не забудет урока, преподанного в свое время науке атоксилом. Нельзя допустить, чтобы фармацевтические заводы второй раз выпустили «атоксил».

    История медицины богата именами и событиями, так или иначе связанными с опы-тами врачей по опробованию неизвестных медикаментов. Эти опыты ставились в разные времена. Не говоря уже о наиболее крупных и значительных опытах экспериментаторов на себе, очень многие врачи, занимавшиеся новыми препаратами, проверяли действие ме-дикаментов на себе. Это, так сказать, неизбежно. Когда сталкиваешься с незнакомым по действию растением или порошком, изготовленным из него или из какого-либо другого материала, возникает вопрос, а каково оно на вкус и как действует. И тогда его пробуют. Таким образом открыли немало важных вещей, хотя, конечно, кое-что было упущено из виду или недостаточно изучено. Во всяком случае, обойтись без этой процедуры невоз-можно.


     

    Морфий как усыпляющее средство

    Нет ничего удивительного в том, что с развитием химии интерес врачей и вообще естествоиспытателей привлек опиум. Не мог пройти мимо него и Парацельс, великий врач, живший на рубеже средневековья и нового времени. Он предпринял ряд опытов на себе, чтобы проверить действие опиума, таинственного вещества, заслуживающего всяче-ской похвалы. Уже у древних греков было свое снотворное, которым они пользовались и при оперативных вмешательствах. Это питье состояло главным образом из сока незрелых коробочек мака, то есть из опиума.

    Одному молодому аптекарю посчастливилось разложить опиум и выделить веще-ство, от которого зависит действие препарата. Снотворное древних народов уже давно превратилось в наркотик жителей Востока, а зараза курения опиума принесла огромные доходы некоторым повелителям народов.

    Однако что же это было за вещество и чем вызывалось его действие?

    Аптекарю Фридриху Вильгельму Сертюрнеру, родившемуся в 1783 году в Нейгау-зе, близ Падерборна, было всего лишь 20 лет, когда ему удалось совершить это великое открытие. В лаборатории своего отца, инженера и химика, пытавшегося, как и многие в то время, найти философский камень и постигнуть искусство алхимии, в этом помещении, сплошь уставленном тиглями и бутылями, полном тайн и открытий, молодой Сертюрнер уже мальчиком научился разлагать вещества. «Он должен стать великим ученым», — та-ково было желание отца. Однако отец рано умер, и Сертюрнер попал в ученики к вла-дельцу придворной аптеки в Падерборне, где мог анализировать и экспериментировать сколько хотел. Возможно, было случайностью, что он обратился к опиуму и попытался его разложить. Быть может, его привлек ореол таинственности, окружавший это вещество. Во всяком случае, вскоре ему удалось получить из опиума белый кристаллический поро-шок, ставший одним из важнейших препаратов аптеки, который следовало изучить и вы-яснить его действие на человека. Прежде надо было проверить его действие на животных. Подопытными животными стали собаки, которых Сертюрнер ловил на улице. Приводя их затем в лабораторию, он угощал их кормом, к которому был примешан порошок.

    На всех собак, которых он таким способом одолжил у владельцев, порошок произ-водил одинаковое действие: у них быстро появлялись признаки усталости, они впадали в продолжительный и глубокий сон, из которого их не могли вывести даже сильные щипки.

    -

    Совершенно очевидно, они становились не только сонливыми, но и невосприимчивыми к боли. Аптекарь Сертюрнер сразу понял, какое огромное значение могло приобрести это средство для человечества.

    Совершив ряд опытов на себе, Сертюрнер установил размер дозы, необходимой для получения желательного эффекта. В честь греческого бога сна он назвал свой препа-рат морфием.

    В дальнейшем многочисленные врачи проверяли на себе действие морфия, или морфина, как его еще называют. В последующие десятилетия морфий, в начале XIX века хранившийся в изолированном виде лишь в Крамеровской придворной аптеке Падербор-на, стал одним из важнейших аптекарских препаратов. Он быстро завоевал признание как главное болеутоляющее средство, хотя врачи в опытах на себе вынуждены были познако-миться и с теневыми сторонами, связанными с употреблением этого средства. Поэтому по мере развития фармацевтической химии неоднократно предпринимались попытки найти заменители, открыть способы их искусственного изготовления и дать врачам препарат, обладающий всеми достоинствами морфия и лишенный его недостатков. Потому что даже среди врачей, проверявших на себе в порядке «маленького» опыта действие этого средст-ва, некоторые становились наркоманами, морфинистами. Был изготовлен ряд аналогич-ных препаратов, например героин, дионин и другие. Их список еще не закрыт, поиски средств, обладающих лучшими свойствами, нежели найденные, продолжаются. И все эти средства требовали опытов экспериментаторов на себе, и всегда находились врачи, кото-рые шли на риск.

    Само собой разумеется, продолжались поиски и заменителей кокаина, так как было установлено, что и его применение может вызывать вредные последствия. Врачи оказа-лись подверженными и кокаинизму. В результате поисков новых средств для местной анестезии был открыт не только превосходный новокаин, но и ряд других веществ. И в каждом из этих случаев находилось много врачей, которые испытывали их действие на себе.

    Венский фармаколог доктор Вольфдитрих Вейес, директор государственной ко-миссии по проверке лекарств, неоднократно производивший опыты на себе, так охаракте-ризовал проблему подобных фармакологических опытов:

    «Кто имеет дело с лекарственными веществами и принужден быстро их различать или определять их действие, очень часто приходит к решению провести опыт на себе. Скачок от обоняния и опробования небольших доз, которые, судя по всему, не сулят ниче-го худого, к дальнейшим опытам на собственном теле не всегда представляется особенно большим для тех, кто занимается изучением свойств сильнодействующих веществ. В дей-ствительности опасность, которой себя при этом подвергают (если с некоторой достовер-ностью уже выявлено, в какую группу веществ следует отнести новое, и известны опас-ные дозы этого вещества), гораздо меньше, нежели часто практиковавшаяся еще в средне-вековье „дегустация“ мочи или кала.

    При достаточной опытности краткая проба на запах или на вкус неизвестного ве-щества, к чему, видимо, нередко прибегал любой аптекарь, очень часто позволяет быстрее распознать то или иное вещество, нежели анализ. Следует иметь в виду, что уже малень-кой крупицы, как правило, бывает достаточно для безошибочного определения и что су-ществует лишь очень незначительное число веществ, имеющих уже в малых дозах — ино-гда долях миллиграмма — сильное ядовитое действие [15]. Проба на вкус позволяет не только определить известные вещества, но и судить об их действии. Так, вещества для ме-стной анестезии, лишающие чувствительности слизистую оболочку, легко узнать по ха-рактерной реакции языка, который как бы немеет от малейших доз.

    Скачок от пробы на вкус к опыту на себе, призванный дать более точный анализ воздействия, наиболее очевиден именно в опытах со средствами местной анестезии. Не-сколько лет тому назад мне довелось проверить серию новых, еще не апробированных для

    продажи препаратов, которые, предполагалось, дают эффект местной анестезии. Для этой цели я после предварительной проверки ядовитости на животных вводил себе под кожу предплечья в два приема водные растворы незначительных доз различных веществ. Дозы составляли примерно 0,2–0,5 кубического сантиметра [16].

    Этого было достаточно, чтобы вызвать опухоль величиной в маленькую монетку.

    Теперь я мог, покалывая иглой места инъекции, установить их невосприимчивость и ее длительность до момента, когда я вновь чувствовал укол.

    Правда, и при таких сравнительно простых и неопасных опытах можно столкнуть-ся с сюрпризами, показывающими, что результаты опытов на животных можно использо-вать на человеке лишь с известной осторожностью. Так, у ряда химически близких ве-ществ мне удалось установить более или менее значительный эффект местной анестезии. Большей частью он был не столь велик, чтобы говорить о превосходстве этого вещества над другими, уже известными средствами местной анестезии. Одно вещество вызывало легкий зуд после инъекции, однако оказывало удивительное анестезирующее действие, которое продолжалось не 5–20 минут, как после применения большинства веществ этого рода, а 3 месяца. Видимо, в том месте, где была сделана инъекция, она поражала каким-то образом нерв. Лишь после того, как в это место, видимо, вросли новые нервные волокна, уколы иглой вновь стали вызывать болевые ощущения. Уколотое место ничем более не отличалось, кроме разве незначительной розоватой окраски, происшедшей из-за расшире-ния мелких кровеносных сосудов.

    Такие неожиданные открытия могут порой привести к новым формам использова-ния тех или иных веществ в медицине. Следует напомнить, что случайное загрязнение зубной щетки африканским ядом для отравленных стрел — это произошло во время большой исследовательской экспедиции Ливингстона — привело к открытию действия строфантина на сердце. Упоминавшаяся выше длительная местная невосприимчивость не использовалась в лечебных целях. Не исключено, что она таит в себе возможность ис-пользования вместо спирта при инъекциях для умерщвления нерва в случаях неустрани-мых иным способом болей, как это имеет место при невралгии тройничного нерва.

    Не все опыты на себе дают такие результаты, которые могут быть использованы затем в медицине. Так, при поисках средства для местной анестезии было найдено веще-ство, после впрыскивания которого волосы вокруг места инъекции встают дыбом. По-видимому, это вещество возбуждает маленькие и нежные мышцы у корней волос, в ре-зультате чего волосы поднимаются. У человека такие мышцы, как правило, развиты очень слабо. Зато, например, у морской свинки гораздо сильнее. И если ей сделать инъекцию указанного вещества, то она начинает выглядеть довольно-таки смешно. Шерсть, взъеро-шенная на голове и шее, придает морским свинкам вид львов в миниатюре. Использова-ние результатов этого опыта для лечебных целей не представлялось возможным, в то вре-мя как результаты ранее описанного опыта все-таки могли бы принести пользу в тера-пии».

    При извлечении из опиума его активных составных частей нашли так называемый папаверин, действие которого было сначала испытано на лягушках. Оказалось, что папа-верин вызывает у животных паралич, но это еще ничего не говорило о том, какое действие этот препарат может оказать на человека. И вот врач Гофман стал сам принимать папаве-рин во все возрастающих дозах, начав с 0,1 грамма и в течение трех дней доведя указан-ную дозу до 0,4 грамма. Затем после трехдневного перерыва он еще раз принял почти полграмма папаверина, но не почувствовал какого-либо особого действия или влияния на сон.

    Опыты на себе предпринимались также и с другим компонентом опиума, а имен-но — с тебаином. Французский врач Рабюто принял 0,1 грамма тебаина, после чего по-чувствовал себя как бы опьяневшим, сознание его затуманилось. Как и папаверин, этот компонент опиума действует на животных гораздо сильнее и вызывает у них судороги.

    Подобные опыты врачей на самих себе всегда были связаны с большим риском, потому что никто не знал, как человеческий организм реагирует на эти ядовитые вещества. Было известно лишь действие опиума как такового, а не его составных частей. Известно, что опиум как наркотик очень распространен в Азии, хотя его употребление в последние годы удалось значительно уменьшить.

    Раньше очень распространенным лекарством была вытяжка из семян осеннего без-временника. После того как из них удалось выделить колхицин, потребовалось провести ряд опытов на себе, чтобы решиться применить новый препарат в лечебных целях. В пя-тидесятых годах XIX века венские врачи провели такие опыты на себе и затем опублико-вали их результаты.


     

    Гашиш и другие возбудители фантазии

    Раньше к растениям, дающим болеутоляющие соки, причисляли также и индий-скую коноплю. Теперь индийская конопля уже утратила свое значение как лечебное рас-тение. Однако до сих пор она привлекает к себе внимание медиков как источник наркоти-ка, известного под названием гашиша, который настолько распространен в Египте, что стал там национальным бедствием.

    Нашлись врачи, которые решились на самих себе испытать действие этого яда, возбуждающего фантазию.

    Венский профессор Карл Шрофф в своем руководстве по фармакологии, впервые опубликованном в 1856 году, описывает опыт на себе с индийской коноплей, которую ему привез из Египта профессор Зигмунд. «Я принял 0,07 грамма наркотика. В десять часов вечера я лег в постель и, как обычно закурив сигару, занялся чтением легкого романа. В одиннадцать часов я собирался уснуть, предполагая, что принятая мною доза наркотика слишком мала. Пульс у меня был нормальным, и никаких изменений в организме я не ощущал. Вдруг я почувствовал, как в голове и в ушах сильно зашумело. Казалось, будто шумит кипящая вода. Одновременно все вокруг осветилось приятным светом, который, казалось, просвечивал мое тело и делал его прозрачным. Сознание прояснилось, чувства обострились, и перед глазами быстро промелькнули сказочные видения и картины. К со-жалению, у меня не оказалось под рукой ни бумаги, ни карандаша, чтобы попытаться за-печатлеть эту красоту, и я не хотел доставать их, боясь нарушить это блаженное состояние и твердо надеясь, что при той ясности мысли и остроте чувств, которые я испытывал, мне удастся полностью сохранить до утра в памяти всю красоту увиденных мною картин. Сравнивая свои ощущения с ощущениями других людей, принимавших гашиш и описав-ших его действие, я заметил, что он не вызвал у меня никаких эротических чувств. Наутро моей первой мыслью было восстановить в памяти ночные видения. Но, кроме того, что я уже рассказал, ничего больше не удалось вспомнить».

    Опыт, проведенный Шроффом, несомненно, сыграл свою роль при изучении фи-зиологического влияния наркотиков на человека.

    Немецкий врач барон Эрнст фон Бибра написал в 1855 году работу о наркотиках и тоже рассказал в ней о своем эксперименте с индийской коноплей: «У меня в руках был белый платок, и когда я смотрел на него, то видел в складках удивительнейшие фигуры. Достаточно мне было чуть-чуть изменить очертания этих складок, как возникали новые образы. Я мог видеть все, что мне только хотелось: и бородатых мужчин, и женские лица, и всевозможных животных. Стоило слегка изменить очертания складок на платке, и пере-до мной появлялся желаемый образ. Таким путем я легко создавал прекраснейшие карти-ны».

    Подобные опыты на себе приобретали также определенное значение для медицин-ской науки в связи с «эпидемией» гашиша, охватившей в середине прошлого века арти-стические круги Парижа. Это случилось после того, как врач по имени Моро де Тур со-общил об ощущениях, испытанных им во время опыта на себе. Многие тоже захотели по-

    -

    пробовать наркотик, но эта мода на гашиш была непродолжительной и коснулась лишь парижской богемы.

    Зато на Востоке потребление гашиша продолжается до сих пор, и, хотя число нар-команов определяется в 200 миллионов человек, некоторые полагают, что на самом деле их гораздо больше. Вот почему физиологи и клиницисты заинтересовались гашишем и приступили к производству опытов на себе.

    Вред, причиняемый человеку гашишем, чрезвычайно велик. Гашиш разрушает те-ло, а страсть к гашишу опустошает душу, и, несмотря на все старания, этот порок все еще остается серьезной проблемой, с которой органы здравоохранения никак не могут спра-виться. Это касается прежде всего Египта, жители которого до сих пор предаются куре-нию гашиша, но много курильщиков гашиша имеется также и в африканских странах к западу от Египта, особенно в Тунисе.

    До сих пор речь шла об индийской конопле, с помощью которой человек может мысленно перенестись в рай. Именно из-за такой призрачной возможности на Востоке ув-лекаются индийской коноплей — гашишем. Теперь следует рассказать также и об ангало-нии — американском растении, о котором почти ничего не знали вплоть до 1886 года, ко-гда известный исследователь ядов профессор Луи Левин, наконец, опубликовал о нем ин-тересные сведения. Луи Левин познакомился с этим растением во время своего путешест-вия в Америку. В Берлинском ботаническом институте оно было исследовано затем Хен-нингсом и получило название Anhalonium Lewinii. По словам профессора Левина, ни один другой наркотик не в состоянии повлиять на функции головного мозга таким чудесным образом, как это может сделать ангалоний. Если мак, то есть опиум, как бы отделяет душу и тело от земных ощущений и человек незаметно для себя оказывается как бы в потусто-роннем мире, то ангалоний возбуждает именно чувства земных радостей, а сознанию че-ловека открывается новый мир. Такое действие ангалония на человека было причиной то-го, что древние жители Мексики видели в этом растении больше, чем продукт природы. Они видели в нем божество, которое перевоплотилось в растение.

    Сотни и тысячи лет жители американских стран, где цветет пейотл — так называют туземцы это растение, — предавались радостям, которые оно в состоянии доставить чело-веку. Понятно, что в наше время правительства выступили против этого наркотика, по-скольку он наносит большой вред организму человека.

    Исследования показали, что здесь речь идет о кактусе. В странах, где он произра-стает, уборка урожая кактуса происходит при определенных ритуальных церемониях. Как и у всех наркотиков, действие ангалония на человека зависит от индивидуальных особен-ностей организма. Обычно сначала появляется чувство отрешенности от окружающего мира. Потом перед глазами возникают различные галлюцинации, внешний мир исчезает, остается только жизнь внутренняя, человек погружается в мир фантазий, где он не испы-тывает никаких огорчений или забот.

    После открытия активной составной части — алкалоида мескалина, который затем удалось получить также и искусственным путем, появилась возможность проверить пра-вильность восторженных рассказов путешественников об этом растении. Врачи провели на себе опыты с мескалином, что дало возможность научно объяснить его дурманящее воздействие. Врачи хотели также выяснить, нельзя ли использовать мескалин для лечения душевнобольных.

    Гамбургский психотерапевт Вальтер Фредеркинг проделал с мескалином около 40 опытов на себе самом и других людях и затем опубликовал результаты. Опыты на себе он начал с произвольной дозы в 0,5 грамма мескалина, так как он не был знаком с соответст-вующей литературой. Предварительно Фредеркинг попросил своих коллег понаблюдать за ним во время опыта. Позже он рассказывал: «В состоянии опьянения мескалином мне стали вдруг удивительно понятны мотивы поступков и некоторые глубоко затаенные чер-ты характера, о которых я знал только, что вообще они мне свойственны. Для меня самого

    -

    и частично для присутствовавших во время опыта коллег это оказалось целым откровени-ем. Многие образы внезапно появлялись и так же быстро исчезали, но некоторые из них то и дело повторялись и стали основной темой видений, проплывавших перед моим взо-ром. Я наблюдал их как во сне, как мысленные образы, постоянно менявшие свои очерта-ния».

    Теперь оставалось ответить на вопрос, можно ли считать результаты этого опыта типичными, или же здесь речь идет лишь об исключительном случае. Поэтому Фредер-кинг попросил нескольких других врачей повторить его опыт и принять ту же дозу меска-лина.

    Молодой невропатолог, участвовавший в проведении опыта, рассказал, что в со-стоянии опьянения он почувствовал, будто его ввели в многоэтажное шаровидное поме-щение. Постепенно он оказался в центре этого шара, а весь окружающий мир и он сам стали представляться ему только как пространственные образы.

    Этот рассказ о фантастических картинах, наблюдавшихся врачом в состоянии опь-янения, показал, что он был заранее настроен на трудные обобщающие теоретические ис-следования действия наркотика. В то же время другой молодой невропатолог в состоянии опьянения наркотиком склонялся только к практическим действиям, старался остаться, так сказать, на грешной земле и не уноситься в другие миры. Однако это не всегда удава-лось ему. И, наконец, третий молодой невропатолог — явно медлительный, вялый чело-век — после принятия дозы наркотика почувствовал, как окружающий его мир разросся до бесконечности, а он сам становится все меньше и меньше и, наконец, от него осталась только нижняя челюсть.

    Интересно, что этот последний образ, возникший у врача в ходе опыта, был связан с воспоминаниями детства. Когда он был еще совсем маленьким и учился в деревенской школе, его часто дразнили, так как его верхние зубы сильно выдавались вперед. Поэтому он многие годы всеми силами стремился выдвинуть нижнюю челюсть, чтобы скрыть свой недостаток. Таким образом, нижняя челюсть подсознательно стала для него олицетворе-нием всего мира, сутью его самого, и именно это нашло свое выражение в состоянии опь-янения наркотиком.

    По просьбе Фредеркинга опыт на себе проделал также и один практикующий врач. Врач легко согласился на выполнение этой просьбы, так как с помощью мескалина наде-ялся избавиться от ощущения подавленности, которое иногда испытывал. Фредеркинг описал воздействие мескалина на врача следующим образом:

    «Первые два с половиной часа были прологом, в течение которого он забавлялся с лентой из носовых платков, связанных друг с другом, делая вид, что это веревка, на кото-рой он хотел повеситься. В конце этого 2,5-часового периода врачу еще казалось, что мес-калин так и не подействует на него. Затем началась депрессия, однако сознание было го-раздо яснее, а мысли содержательнее, чем когда-либо раньше в таком же состоянии. И, наконец, через два часа он начал чувствовать полное одиночество. Оно ощущалось как нечто изначальное и окончательное, безграничное во времени и пространстве и было на-столько сверхчеловеческим, что какие-либо земные мерки для него не подходили. Одино-чество казалось одновременно прекрасным и ужасным, и низкие звуки органа, точнее нота

    «ля», заполнявшие его, являлись как бы символом такого абсолютного одиночества. Из него мир возникает, им же и завершается. Слышно, как поют миллионы звезд. Врачу впервые стало ясно, что только глубокая любовь может спасти его от одиночества. И именно такая любовь зародилась в нем в тот момент. Чувство одиночества он испытывал всего лишь несколько месяцев, но в сочетании с сильными психотерапевтическими мера-ми, принятыми в это же время, оно привело к избавлению от депрессии. И нам обоим бы-ло ясно, что этому существенно способствовало опьянение мескалином, позволившее ис-пытать депрессию в ее наиболее полном выражении».

    -

    Опыты на себе и подробные описания их результатов свидетельствуют о том, сколько общего между состоянием опьянения наркотиками и сном. Во сне или опьянен-ный наркотиком человек может оказаться очень проницательным, о чем известно с неза-памятных времен. Исследовать эти явления помог не только мескалин, но и диэтиламид лизергиновой кислоты, известный уже многие годы [17]. Этот препарат, названный для краткости LSD, является продуктом спорыньи, то есть грибка, паразитирующего на ко-лосьях ржи. Спорынья издавна применяется в медицине как средство, облегчающее роды. Но лишь совсем недавно стало известно, что спорынья может парализовать симпатиче-ский нерв и тем самым избавлять человека от судорог. Некоторые препараты из спорыньи, например дигидроэрготамин, удивительным образом воздействуют на психику человека. Это свойство спорыньи открыто совсем недавно. Медики были ошеломлены, когда это им стало известно.

    Между прочим, открытие было сделано совершенно случайно. Сотрудник лабора-тории Сандоша доктор А. Гофман 22 апреля 1943 года записал в дневнике, что у него вне-запно и без каких-либо видимых причин заболела голова и он был вынужден прилечь. Им овладело странное беспокойство, потом перед глазами поплыли какие-то фантастические видения, причем их формы и цвет постоянно менялись. Такое состояние продолжалось два часа. Почувствовав себя лучше, он прежде всего перебрал в памяти все, что ему при-шлось делать в этот день, и вспомнил, что занимался анализом препарата лизергиновой кислоты. Тогда он решил здесь же в лаборатории проделать опыт с этим препаратом и, чтобы испытать на себе его действие, принял небольшую дозу препарата. Через 40 минут он написал на листке бумаги: «Легкое головокружение, ощущение беспокойства, трудно сосредоточиться, зрение ослабло, хочется смеяться». Больше он ничего не мог записать и попросил лаборантку проводить его домой. На этот раз его ощущения были гораздо силь-нее, чем во время первого невольного опыта. Все, что он видел, колебалось и представля-лось ему искаженным, как в кривом зеркале. Однако на следующее утро после бессонной ночи он снова чувствовал себя вполне здоровым.

    Ученый проделал затем целую серию опытов с этим препаратом. Всего им было поставлено 14 опытов. Опыты на себе делали вместе с ним врачи, а также другие лица, в том числе и его лаборантка. Препарат принимали натощак, чтобы он быстрее попал в кровь. После этого они могли делать что угодно: есть, читать или лежать. Наблюдения ве-лись, разумеется, прежде всего за духовным состоянием человека, но отмечались также и все изменения в его физическом самочувствии. Конечно, необходимость вести протокол мешала людям, производившим на себе этот опыт, но в большинстве случаев, по-видимому, без него было трудно обойтись.

    Профессор В.А. Штоль из клиники Бургхельцли в Цюрихе подробно описал опыт, проделанный им на себе. Сообщение Штоля дает хорошее представление об интенсивно-сти переживаний, испытываемых человеком после принятия препарата LSD. Препарат оказывает действие уже через 20 минут: сначала появляются ощущения тяжести в конеч-ностях, легкое расстройство движений, недомогание, отмечается понижение кровяного давления. Эти явления сопровождаются галлюцинациями, о которых Штоль писал: «Вна-чале галлюцинации были элементарно просты: лучи, сноп лучей, дождь, кольца, вихрь, петли, водяные брызги, облака и так далее. Потом галлюцинации стали более сложными: арки, ряды арок, бесконечное море крыш, виды пустынь, горные террасы, мерцающие ог-ни, звездное небо невиданной красоты. Эти сложные картины то и дело перемежались первоначальными элементарными образами... Интересно, что все видения состояли из бесконечного числа повторений одних и тех же элементов: многочисленных искр, кругов, арок, окон, огней и так далее. Ни разу не видел я чего-либо в единственном числе, наобо-рот, одно и то же все время повторялось в различных сочетаниях...

    Мои попытки увидеть по своему желанию какой-либо определенный образ чаще всего не удавались. Наоборот, я видел в этом случае нечто противоположное: вместо

    -

    церкви — небоскреб, вместо горы — пустыню. Думаю, что мне удавалось следить за вре-менем длительности опыта. Настроение было явно приподнятым. Мне нравилось такое состояние, я был весел и сам активно участвовал в галлюцинациях. Иногда я открывал глаза. Слабый красный свет казался мне на этот раз гораздо более таинственным, чем ко-гда-либо раньше». Опыт проводился в затемненной комнате.

    Первый опыт в темноте был прерван, Штоль походил немного по комнате, но чув-ствовал себя на ногах неуверенно, мерз и поэтому был рад, когда его закутали в одеяло.

    «Я почувствовал себя беспризорным, небритым и грязным. Комната казалась мне боль-шой и незнакомой. Потом я сидел на высоком стуле, а мне представлялось, будто я сижу на жерди, как какая-нибудь птица».

    Вначале Штоль был в состоянии одновременно видеть и галлюцинации и окру-жающую его действительность, потом это стало уже невозможным, хотя он и сознавал, что видит именно галлюцинации, а не реальный мир. Затемнение было прекращено, и он увидел перед собою ландшафт, действительно существующий пологий холм, но галлюци-нации превратили этот холм в руины, он постоянно видел какие-то фигуры и даже пытал-ся зарисовать их, однако дальше грубых набросков дело не пошло. Очертания всех виде-ний постоянно менялись. Представлявшиеся ему картины казались богато украшенными. В его памяти всплыли всевозможные культуры других народов, он видел в этих картинах мексиканские и индийские мотивы, искусно выкованную решетку с масками и идолами на ней. Теперь видения следовали одно за другим не так быстро, как это было в темноте.

    Потом был проведен второй опыт в темноте, во время которого Штоль наблюдал, как случайный, а затем и специально устроенный шум влиял на изменение оптических галлюцинаций. Акустическое раздражение вызывало новые видения. После прекращения опыта Штоль чувствовал себя обессилевшим, соображал с трудом и был рад, что ему не надо идти обедать в столовую, так как обед принесли в лабораторию. «Я плюхнулся в кресло у стола и, стуча ложкой о тарелку, начал есть. Аппетита я не чувствовал, однако вкус пищи определял верно». После обеда он с удовольствием лег отдохнуть. В три часа он почувствовал себя уже лучше и, хотя и с трудом, смог сам вести протокол.

    Теперь ему захотелось выйти на свежий воздух, настроение у него было подавлен-ное, появились мысли о возможности самоубийства, и он испугался этих мыслей. Вскоре это прошло, и настроение снова стало хорошим. Утренние впечатления переполняли его.

    «Я испытывал совершенно неизвестные мне ощущения. Мне казалось, будто целая жизнь промелькнула передо мною за несколько часов, и мне хотелось повторить опыт». На вто-рой день после опыта он еще чувствовал себя неуверенно и казался больным, но скоро прошло и это.

    Опыт показал, насколько интенсивными бывают переживания человека в состоя-нии опьянения лизергиновой кислотой, и хотя еще не ясны перспективы ее использования в качестве лекарства, все же можно сказать, что опыты на себе и другие эксперименты с этим наркотиком могут послужить стимулом к его применению в клиниках.


     

    Кураре

    Известно, что яды — и даже самые опасные — находят себе широкое применение в медицине. Пожалуй, преобладающая часть медикаментов может оказывать отравляющее действие. Ученые открыли также и противоположные свойства яда, когда заинтересова-лись, нельзя ли использовать яд в лечебных целях. Чтобы ответить на этот вопрос, ученым потребовалось провести многочисленные эксперименты и в том числе опыты на себе.

    Яркий пример лечебного яда — кураре — яд, применяемый индейцами Южной Америки. В настоящее время кураре играет большую роль в хирургии при операциях под наркозом, хотя и остаемся одним из самых сильных ядов. Он парализует мышцы, не за-трагивая мозга. Животное, пораженное стрелой, отравленной этим ядом, падает и безза-

    -

    щитное, беспомощное лежит без движения до тех пор, пока не парализуется дыхательная мускулатура и не наступит смерть от удушья.

    Применение кураре при хирургических операциях стало возможным лишь после изобретения современного способа усыпления наркозом, когда научились искусственно поддерживать дыхание больного с помощью введенной в трахею специальной трубки. То-гда ученые задумались о возможности использования парализующего действия кураре на мышцы, напряжение которых сильно затрудняет операции, в частности в брюшной полос-ти. Разумеется, было необходимо произвести массу опытов, прежде чем решиться сделать инъекцию кураре оперируемому и парализовать его мышцы, не опасаясь смертельного исхода, если искусственное дыхание не удастся.

    Как всегда после опытов на животных, возник вопрос, можно ли перенести резуль-таты этих экспериментов на человека. Врачебная этика запрещала проводить этот ре-шающий опыт на каком-либо ничего не подозревающем больном, отдающем себя в руки врача и доверяющем ему. И вот врач, по имени Смит, из университета штата Юта решил-ся в 1944 году провести на себе самом опыт, который можно назвать классическим подви-гом в медицинской науке. Смит попросил одного из своих коллег сделать ему инъекцию кураре, хотя ни он, ни его коллеги не знали в момент, когда ужасный яд вытекал из шпри-ца под кожу, как закончится опыт и выживет ли Смит.

    После опыта доктор Смит описал свое самочувствие в тот момент, когда яд начал действовать и появились первые признаки паралича. Он рассказал, что сначала парализо-вались мышцы горла. Он не мог больше глотать и думал, что захлебнется собственной слюной. Таково было первое действие яда. Потом парализовались мышцы конечностей. Нельзя было двинуть ни рукой, ни ногой — паралич обычно столь послушных мышц бы-стро прогрессировал. Вот он затронул дыхательные мышцы диафрагмы и межреберные. Хотя поначалу дыхание было только затруднено, врачу все же показалось, что полный па-ралич не заставит себя долго ждать и вот-вот наступит смерть от удушья. Только сердце и мозг продолжали функционировать нормально. Когда врачи, наблюдавшие за Смитом, увидели, что он стал задыхаться, они все-таки сочли возможным продлить опыт на неко-торое время, но дали Смиту подышать кислородом. И лишь когда стало ясно, что продол-жение опыта опасно для жизни, он был прекращен.

    Доктор Смит рассказывал потом: «Я чувствовал себя так, как будто был заживо по-гребен». Но зато он мог сказать, что опыт был не напрасным, так как стало известно, ка-кую дозу кураре можно дать человеку, не подвергая его жизнь опасности.

    Благодаря опытам Смита стало возможным использование инъекции кураре при операциях в брюшной полости. Инъекция кураре может также избавить человека от мучи-тельных судорог, которые бывают при столбняке.


     

    Укушенный змеей

    Не менее страшные минуты пережил женевский врач и зоолог Жак Понто, когда 5 мая 1933 года он дал укусить себя трем черным гадюкам, чтобы на себе самом произвести научный опыт.

    Понто открыл предохранительную прививку против змеиного яда и хотел своим опытом доказать, что она дает именно те результаты, которых он ожидал. Известно, что сыворотки с давних пор применяются при лечении от укусов змей. Такие сыворотки были изготовлены в нескольких научных институтах Бразилии, потому что именно в тропиках нередки случаи опасных для жизни человека отравлений от укуса змеи. Понто же захотел открыть такое средство, которое имело бы профилактическое значение и предохранило бы от укусов ядовитых змей всякого, кто особенно нуждается в такой профилактике или из-за своей профессии, или потому, что живет в местности, кишащей ядовитыми змеями. По-этому Понто, сделав предварительно прививку, дал себя укусить трем ядовитым змеям.

    -

    Естественно, что при этом эксперименте присутствовали врачи, чтобы в случае необходи-мости помочь Понто.

    Позже Понто рассказал, что он почувствовал, когда ощутил укус змеиных зубов:

    «У меня было такое чувство, будто меня казнят». Может быть, этими словами он точнее всего охарактеризовал свое моральное состояние во время опыта, в исходе которого не был уверен, несмотря на весь свой оптимизм и веру в прививку.

    В настоящее время люди знают очень много об анатомии и физиологии ядовитых змей и, в частности, о тех железах, в которых вырабатывается яд. Между тем раньше счи-тали, что яд содержится не в железах, а в змеиной желчи, и ей приписывалась большая мистическая сила.

    Во второй половине XVII века в Пизе жил некий Франческо Рэди, придворный врач великого герцога Тосканского. Он был всесторонне образованным человеком и живо интересовался наукой. Франческо Рэди выдвинул идею, что змеиная желчь и слюна не опасны, так как не ядовиты, и что яд выделяется из зубов змеи. Эту идею Рэди изложил в своей книге. И хотя он не имел ясного представления о ядовитых железах, его догадка оказалась правильной. Чтобы доказать ее, он вместе со своим ассистентом провел на себе ряд опытов.

    Однажды в присутствии целой группы ученых Рэди и его ассистент проглотили желчь и слюну гадюки. Оба остались здоровыми, и тем самым было доказано, что мнение Рэди было правильным и что ни в желчи, ни в слюне гадюки яда нет.

    Помощника Рэди звали Якоб Строцци, он был родом из Тессина. Когда его шефа заподозрили, будто он перед тем, как произвести на себе известный опыт, принял проти-воядие и таким образом яд, содержавшийся в змеиной желчи и слюне, не мог оказать сво-его действия, Строцци заявил, что проглотит столько желчи ядовитых змей, сколько будет угодно противникам Рэди. Такой же опыт на себе он проделал и со слюной гадюки. Он взял большую, как он сам позднее выразился, «бешеную» гадюку, обмыл ее пасть и зубы вином и затем выпил это вино. Тот же опыт он потом повторил с тремя другими ядовиты-ми змеями. Эти эксперименты вызвали в то время большое удивление, и их посчитали достаточными для доказательства того, что в выпитом Строцци вине не могло быть ника-кого змеиного яда, иначе Строцци непременно бы умер. Но теперь известно, что вывод был неправильным и что Строцци умер бы, если бы у него случайно оказалась на губах или во рту какая-либо ранка, через которую яд мог проникнуть в кровь.

    Строцци рассказал потом про вкус змеиного яда. Он нашел, что яд напоминает своим вкусом сладкий миндаль, и утверждал, будто может, не раздумывая, проглотить це-лую ложку его. Рэди подтвердил, что Строцци действительно неоднократно принимал яд гадюки без какого-либо вреда для себя.

    К другому мнению пришел английский врач Ричард Мид, бывший в свое время, то есть в первой половине XVIII века, одним из самых авторитетных и опытных врачей. Ри-чард Мид тоже решился провести эксперименты с ядом гадюки на самом себе. Позже он заявил, что пробовать яд гадюки небезопасно и что когда он сделал это, то потом раскаял-ся, так как «расплата за смелость не заставила себя ждать: язык опух, и в нем появилась боль».

    Затем следует упомянуть итальянского врача Феличе Фонтана, жившего несколь-кими десятилетиями позже. Фонтана преподавал в Пизе и во Флоренции. Его перу при-надлежит одна очень ценная работа о змеином яде. В ней он высказал правильные мысли об укусе ядовитых змей и заявил, что яд проникает в прокушенные места через отверстия в определенных зубах змеи. Его тоже заинтересовало, какой вкус у яда гадюки, и Фонтана также проделал опыты на самом себе, хотя и знал, что это не всегда безопасно; экспери-ментатор «может иметь ранку на языке, сам не подозревая об этом». Фонтана был очень осторожен при проведении опытов на себе, о которых писал так:

    -

    «На стеклянную пластинку я капнул каплю змеиного яда, разбавил ее десятью-двенадцатью каплями воды и потом слегка коснулся полученного раствора языком. Сна-чала я ощутил только холод, но никакого особого вкуса не было. Я подождал немного, думая, что должно возникнуть жжение или такое ощущение, какое вызывают кислоты и другие едкие жидкости. Потом я провел языком по губам, деснам и по нёбу, чтобы лучше почувствовать вкус яда. Но я снова не ощутил никакого особого вкуса. Это придало мне мужества, и я несколько раз повторил опыт, причем с каждым разом я прибавлял к яду все меньше и меньше воды. И все-таки я не нашел в яде ни какого-либо особого запаха, ни вкуса. Это была безвкусная жидкость.

    Тогда я взял весь яд, какой только смог выжать у одной гадюки, и рискнул попро-бовать его без воды. Я смочил ядом губы и сильно натер им кончик языка, потому что именно здесь вкус больше всего ощущается. Теперь я нашел яд несколько более крепким и более густым, чем было до сих пор, когда я разбавлял его водой, но ничего острого, об-жигающего, то есть никакого определенного вкуса, в нем не было. Однако он все-таки не так безвкусен, как, например, колодезная вода».


     

    * * *

    Многие насекомые тоже ядовиты, и их укус может иметь неприятные последствия. Русский исследователь Павловский, преподававший сравнительную анатомию в Военно-медицинской академии в Ленинграде, много занимался вопросом о ядовитых животных. Делал он это частично один, частично вместе с таким же выдающимся специалистом в этой области А.К. Штейном, директором Главной клиники Ленинграда. Так вот, на юге России водится паук тарантул, который, как и скорпион, известен своей ядовитостью. Ко-гда Павловский узнал однажды, что в Южной России от укуса тарантула умер солдат — впрочем, позднее это не подтвердилось, — он решил, что необходимо изучить ядовитость тарантула. В 1929 году он вместе с профессором Штейном выполнил это намерение. Один студент-медик согласился ради эксперимента посадить тарантула себе на грудь. Опыт по-вторяли несколько раз, и оказалось, что паук не в состоянии прокусить кожу человека. Он смог лишь мало-помалу захватить своими челюстями небольшой участок кожи и поранить ее поверхность. Следствием этого оказались ярко-красные полосы и общее покраснение затронутого участка кожи, которое продержалось сутки и затем исчезло. Укушенные мес-та очень болели, хотя, как уже отмечалось, был затронут лишь роговой слой кожи. Этот опыт показал, что худая слава тарантула неоправданна и его укус не может быть причи-ной тяжелого заболевания или даже смерти человека, но все же не исключено, что отдель-ные люди могут особенно остро реагировать на укус этого паука. Достаточно только вспомнить об аллергических явлениях, которые могут вызвать у некоторых людей силь-нейшую реакцию.


     

    Сократов кубок с цикутой

    Количество ядов бесконечно велико, и действие каждого из них было испытано врачами в многочисленных опытах. Врачом, который проделал такие эксперименты на себе не только с одним каким-либо ядом, но и с целым рядом ядовитых веществ, казав-шихся подходящими для использования в медицине, был знаменитый Антон фон Штерк. Родившись в Вюртемберге, он ребенком попал в Вену, воспитывался там в сиротском приюте для бедных, а затем под руководством Ван Свитена получил звание доктора ме-дицины и как ученый приобрел большой авторитет. Он написал несколько работ об опы-тах на себе. Эти работы были опубликованы в Вене на латинском языке и затем переведе-ны на немецкий и английский.

    Яды, которыми он занимался, были: яд цикуты (тот яд, который принял Сократ, ко-гда его осудили на смертную казнь «за развращение молодежи»); альпийская трава ако-нит, в клубнях которой содержится сильный яд; известный осенний безвременник, цвету-

    -

    щий поздним летом на всех лугах, яд которого в состоянии вызывать холерину [18] и даже паралич дыхательных центров и который раньше превозносили как средство от подагры; ломонос, охотно применяемый в декоративном садоводстве, несмотря на ядовитость; бе-лена, которая содержит такой яд, что даже в малых дозах он одурманивает, и некоторые другие травы, описанные в травниках XVIII века. Штерк занимался всеми этими травами, делая настойки, и пил их, хотя и знал, что имеет дело с ядовитыми и очень опасными рас-тениями.

    Его примеру последовали затем другие врачи, которые также стали производить на себе опыты с ядовитыми растениями, минеральными веществами, растворами и прочими всевозможными субстанциями. Поле для экспериментов было достаточно обширно, и предшественники современной химии старались производить на себе опыты с такими ве-ществами, взятыми из мира растений и минералов, которые применялись в народной ме-дицине и казались полезными также и ученым медикам.

    Среди этих медиков следовало бы назвать, например, Ладзаро Спалланцани, одно-го из самых знаменитых и оригинальных естествоиспытателей XVIII века. Хотя среди его многочисленных и крупных работ опыты с лекарственными средствами на самом себе за-нимали незначительное место, они все же заслуживают того, чтобы быть хотя бы упомя-нутыми здесь. Примерно к тому же времени относятся также и опыты на себе, проведен-ные Джозефом Коллинзом, ставшим последователем Штерка и, подобно ему, испытавшим на себе действие целого ряда ядовитых растений.

    Фармакологи древности очень много занимались уже упоминавшейся цикутой, а когда, наконец, удалось добыть из этого растения кониин, интерес к цикуте повысился еще больше. Во многих экспериментах была испробована физиологическая действенность кониина, про который думали, что он мог бы иметь большое значение и как лекарство. В результате опытов скоро было установлено, что этот наркотик вызывает смерть животных от паралича дыхательных мышц, но влияние его на человека еще не было известно. По-этому примерно в середине XIX века три венских студента-медика приступили к опытам. Каждый из них проделал на себе по 9 опытов, то есть в целом получилось 27 опытов. Они принимали кониин в количестве от 0,003 до 0,08 грамма.

    После опытов медики сообщили, что кониин — яд острого вкуса, он вызывает сильное жжение во рту, от него першит в горле и обильно выделяется слюна. Поверхность слизистой оболочки языка оказалась в отдельных местах поврежденной так, что сосочки выступили заметнее, а язык как бы онемел и стал бесчувственным. Студенты рассказыва-ли, что независимо от дозы яда, принятого тем или иным из них, у каждого уже через три минуты после начала опыта голова и лицо становились горячими, сознание затемнялось, появлялось ощущение тяжести в голове. Затем эти ощущения заметно усиливались, появ-лялось головокружение и становилось невозможным думать и концентрировать свое вни-мание на каком-либо определенном предмете. Такое состояние сопровождалось сонливо-стью, плохим настроением, как при настоящем похмелье, причем так продолжалось и на следующий день, хотя и в более слабой степени. Зрение ухудшилось, все предметы рас-плывались, зрачки расширились, слух ослаб настолько, что казалось, будто уши заткнуты ватой, чувство осязания притупилось, а кожа стала как бы пушистой и по ней бегали му-рашки.

    Скоро студенты ослабли настолько, что еле-еле могли держать голову прямо. С большим трудом они двигали руками, походка стала неуверенной и шаткой, и даже на следующий день ноги у них дрожали при ходьбе.

    Когда опыт, наконец, закончился и студенты смогли отправиться домой, они испы-тывали еще большую слабость в мышцах, походка была какой-то автоматической, и, по определению Шроффа, она в основном заключалась в подталкивании тела вперед, причем мышцы почти не работали. При подъеме вверх по лестнице и дома, когда надо было сни-мать обувь, у студентов начинались судороги икроножных и других мышц, которые при-

    -

    ходилось напрягать. Особенно болезненны были судороги в кистях рук, когда надо было посильнее согнуть большой палец. Два медика испытывали это болезненное ощущение всякий раз, когда принимали каплю раствора кониина. На свежем воздухе сознание про-яснялось и головокружение уменьшалось. У всех экспериментаторов и даже у тех, кто принимал лишь небольшие дозы яда, наблюдалось расстройство желудка, им становилось плохо, появлялись позывы на рвоту, и одного даже стошнило. Руки стали потными, щеки ввалились, лицо выглядело побледневшим. Пульс обычно сначала учащался, а затем ста-новился реже и всегда был ослабленным. Студенты часто зевали, однако сон был потом нормальным и крепким. Таким образом, этот опыт явился слабым подобием смерти Со-крата, и можно только представить себе, как мучительна должна быть смерть от яда цику-ты.

    Медики производили опыты и с уже упоминавшимся осенним безвременником. Пять студентов из Вены согласились произвести опыты на себе. Они ставили опыты в те-чение мая, июня, июля и августа, и каждый месяц вырывали новые корни осеннего без-временника, чтобы экспериментировать со свежим материалом. В целом они провели 60 опытов, и их наблюдения свелись к следующему. Длительное время во рту ощущался горький привкус и в горле першило, потом эта горечь переходила в сладковатый привкус, а у некоторых студентов появлялась тошнота или позыв на рвоту, аппетит уменьшался, сознание затемнялось. Другие начинали испытывать резкие боли в левой руке и особенно в запястье. Каких-либо изменений в деятельности кишечника никто не чувствовал. Пульс у некоторых студентов был учащенным, но затем его биение замедлялось. Один из них, по имени Фрелих, в октябре продолжил опыты со свежевырытыми корнями растений и при-нял яд в той же дозе, что и в предшествующие месяцы. Но на этот раз его действие оказа-лось гораздо более сильным и длилось до четвертого дня, причем уже через полтора часа после принятия яда студент почувствовал себя плохо, а бледность его лица бросалась в глаза всем. На другой день медики жаловались на колотье в различных мышцах; ночью эти болезненные явления усилились и затронули прежде всего диафрагму. Дышать стало трудно. Потом боли перешли в правую сторону живота и стали такими сильными, что во время прогулки один из студентов упал в обморок.

    Студенту сделали компресс на живот, покрыли теплыми платками, однако это не помогло: он еще раз потерял сознание. Затем наступило состояние оцепенения, длившееся два с половиной часа и перемежавшееся бредом. Когда студент вновь пришел в себя, ли-хорадочное состояние продолжало оставаться и появились боли в желудке, хотя до опыта нарушений диеты не было. Пульс был учащенный, а именно 115 ударов в минуту, частота дыхания — 22 вместо нормальной — 16. Температура тела превышала 39 градусов, боль-ной жаловался на сильную жажду, невыносимую головную боль и шум в ушах. Постепен-но самочувствие стало нормальным, больной хорошо спал ночь и на следующий день жа-ловался только на значительную чувствительность нижних конечностей, исчезнувшую лишь на пятый день.


     

    О никотине

    Всем известно, что никотин — сильный яд. По ядовитости он превосходит атро-пин, кониин и некоторые другие алкалоидные вещества. Он не менее ядовит, чем самые сильные яды этого типа. Собственно говоря, опыты на себе производит каждый куриль-щик. То же самое делали многие врачи, сообщавшие затем, какое действие оказала на них первая сигарета или сигара и как зачастую возникали неприятные явления отравления при чрезмерном курении. Картина здесь такая же, как и при «опытах на себе» с алкоголем, ко-торые производились и производятся.

    В свое время два врача — Дворжак и Хейнрих, работавшие у венского фармаколо-га Шроффа, решились в научных целях произвести опыты на себе с никотином. Как со-общал Шрофф, Дворжак и Хейнрих приняли без его ведома под наблюдением двух других

    врачей вначале более двух миллиграммов никотина и во второй раз — двойную дозу, то есть четыре с половиной миллиграмма.

    Четыре с половиной миллиграмма — очень большая доза, и вряд ли Шрофф дал бы свое согласие на опыт, если бы знал о нем заранее. Последствия были следующие: уже не-большая доза никотина вызвала резкое раздражение и жжение языка, при глотании врачи ощущали пощипывание в горле. При увеличении дозировки возникало такое чувство, как будто в пищеводе и желудке скребут щеткой. Усилилось слюноотделение. Уже после пер-вой капли раствора никотина возникло чувство тепла во всем теле, распространившееся из желудка на грудь и голову и проникшее вскоре в пальцы рук и ног. Потоотделения не на-блюдалось. Сопутствующим явлением было значительное возбуждение и сильная голов-ная боль, появляющаяся уже при небольших дозировках. Принятие больших доз никотина вело к частичной потере сознания. Головокружение, чувство подавленности, сонливость, восприимчивость зрения к световым раздражителям, частичная потеря слуха (уши будто заложены ватой), затрудненное дыхание, чувство скованности (словно в груди застряло чужеродное тело) — таковы были ощущения, сопутствующие отравлению. Через десять минут наступили сильная слабость и вялость. Не было сил держать голову прямо, лицо побледнело, черты его исказились, руки и ноги стали холодными как лед, причем озноб начался с пальцев рук и ног и распространился затем равномерно по всему телу. Оба вра-ча были на грани обморока. Одновременно появились неприятные ощущения в желудке, экспериментаторы почувствовали себя дурно, наступили рвота и сильный позыв к стулу. Затем картина изменилась.

    К началу второго часа опыта появились своеобразные судороги во всем теле, уси-лившиеся в течение последующих сорока минут и прекратившиеся лишь через час. Судо-роги вначале охватили руки и ноги, затем они распространились и на все тело. Особенно сильно были поражены дыхательные мускулы. В связи с этим дыхание стало затруднен-ным; каждый выдох складывался из ряда коротких судорожных движений. Воздух из грудной клетки выходил буквально толчками. Так же тяжело проходил и вдох. Во всяком случае, описанная выше картина дыхания наблюдалась у одного из врачей.

    В это же время другой врач впал в невероятную слабость; он с трудом мог дышать, некоторое время его тряс озноб. После рвоты наступило некоторое облегчение.

    По прошествии трех часов явления отравления ослабли, осталось лишь чувство по-давленности, ощущения тяжести в голове, бледность, сонливость и неприятные ощущения в желудке. Экспериментаторам был подан чай с куском белого хлеба, который они съели без всякого аппетита. Возвращаясь домой, оба чувствовали необыкновенную слабость, каждый шаг давался с трудом. Дома ощущение холода не прошло, а у одного из врачей вновь начались судороги. Ночь врачи провели неспокойно, почти без сна, были очень воз-буждены и весь следующий день чувствовали себя плохо. Оба не могли сосредоточить внимание на каком-либо определенном предмете, были бледны и сонливы, жаловались на сильную головную боль и плохое настроение, и, как говорилось в отчете об этом опыте,

    «действие никотина надолго запечатлелось в их памяти». Даже хорошо выспавшись в сле-дующую ночь, они еще на третий день ощущали последствия опыта.

    Уже с самого начала при приеме даже небольшой дозы пульс учащался, а по мере увеличения дозировки возрастала и частота ударов. Затем частота пульса начинала коле-баться — то учащалась, то замедлялась, причем какой-либо последовательности в этих колебаниях не наблюдалось. Таким образом, стабильного изменения пульса, как при приеме других ядов, например дигиталиса или атропина, в этом случае не отмечалось. По-сле опыта оба врача надолго приобрели характерное отвращение к запаху табака. Один из них, бывший курильщиком, решил уменьшить свои страдания с помощью трубки, однако не смог сделать и нескольких затяжек, столь отвратительным показался ему запах табака. Другой врач — некурильщик — также с отвращением воспринимал запах табака, распро-страняемый другими врачами-курильщиками, присутствовавшими при проведении опыта.

    Интересно также, что выдыхаемый врачами воздух содержал запах алкоголя, при-чем это чувствовали как сами экспериментаторы, так и другие присутствующие при опы-те.

    Таковы некоторые последствия этого опыта на себе, показавшего, что никотин бо-лее сильный яд, чем, например, чистый кониин. Подробно описав этот опыт, Шрофф од-новременно заявил, что он никогда бы не допустил его повторения с большой дозировкой. Таким образом, уже тогда фармакологи и физиологи рассматривали никотин как сильно-действующий яд.


     

    * * *

    Само собой разумеется, что опыты на себе производились не только с ядовитыми веществами, растительного или животного происхождения. Минеральные ядовитые веще-ства, а также многочисленные фармацевтические продукты побуждали многих врачей ис-пытать их действие на себе, прежде чем рекомендовать для использования в клинике. Из множества таких опытов мы расскажем об одном, произведенном с мышьяком. Известно, что это близкое к металлам вещество еще в древние времена вызывало большой интерес у врачей. В средние века кислородное соединение мышьяка, известное в быту под названи-ем «мышьяк» и продававшееся в виде белого порошка, с одной стороны, высоко ценилось как лечебное средство и, с другой — вызывало ужас как сильнодействующий яд (нередко его использовали в качестве орудия убийства). Кроме того, в некоторых странах, в част-ности в австрийской провинции Штирии, мышьяк употребляется в качестве наркотика.

    Естественно, возник вопрос: что знает наука о ядовитости мышьяка и какова та до-за, которая ведет к заболеванию или даже к смерти? В настоящее время известно, что здесь возможны большие колебания, зависящие от индивидуальных особенностей орга-низма. Решающий опыт на себе, призванный ответить на вопросы, связанные со свойст-вами мышьяка, произвел в 1809 году Сигизмунд Хермбштедт, в то время профессор фар-макологии в Берлине. В начале карьеры Хермбштедт был аптекарем и имел свою аптеку. Одновременно он продолжал занятия фармакологией. В 1791 году он стал профессором медико-хирургического факультета в Берлине. Наряду с этим Хермбштедт возглавлял им-ператорскую аптеку и занимался научно-публицистической деятельностью. Его опыт на себе заключался в том, что в течение часа он принял 40 граммов раствора мышьяка в на-шатырном спирте. Опыт чуть было не окончился трагически. Вскоре после приема этого препарата Хермбштедт почувствовал сильные боли в желудке, его руки и ноги охватила дрожь, нахлынуло чувство страха, губы посинели и задрожали. Свидетели опыта с ужасом ожидали худшего исхода.

    Некоторое время спустя опыт на себе с препаратом мышьяка невольно произвел один зубной врач, который пытался сам запломбировать себе гнилой зуб мышьяковой пастой. Видимо, он неумело внес пасту в зуб, потому что она отвалилась, и зубной врач непроизвольно проглотил ее. Ночью ему стало плохо: начались рвота и понос — типич-ные признаки отравления мышьяком. Обезвредить отравление не удалось, и на четвертый день после неудачной попытки самолечения зубной врач скончался.

    К этой же категории опытов на себе относятся эксперименты с препаратом мышья-ка сальварсаном. Когда в Германии усиленно пытались найти средство против сонной бо-лезни, с помощью которого надеялись одержать победу над этой болезнью, опустошаю-щей африканские селения, напали, как известно, на соединение мышьяка — атоксил. Дей-ствительно, атоксил стал не без успеха применяться в качестве лечебного средства против сонной болезни. Однако вскоре обнаружилось, что применение этого препарата влечет за собой катастрофические побочные последствия: исцеленные от сонной болезни негры слепли. Таким образом, выяснилось, что этот препарат мышьяка обладает роковой спо-собностью соединяться с клетками зрительного нерва и умертвлять их.

    -

    Однако Пауль Эрлих решился вести исследования по пути, который привел к от-крытию атоксила, и найти препарат, который, не нанося ущерба жизненно важным клет-кам организма, мог бы эффективно излечивать от болезней определенной категории, к ко-торой наряду с сонной болезнью относится и сифилис. Как известно, после долгих поис-ков Эрлих нашел препарат мышьяка, который вначале был известен лишь как препарат номер 606, а затем получил название «сальварсан» и стал самым действенным средством борьбы с сифилисом.

    Однако пока этот препарат не был настолько изучен, чтобы его использовать в клинике, необходимо было провести опыты не только на животных, но и на людях. Не удивительно, что в этой связи врачам пришлось думать прежде всего об экспериментах на себе.

    Победный марш сальварсана начался в 1910 году. В монографии Пауля Эрлиха о сальварсане, изданной в следующем году, содержится также доклад, который прочитал психиатр и невропатолог Конрад Альт — директор больницы Ухтшпринге в Саксонии. В этом докладе, прочитанном в Магдебургском обществе, говорится:

    «Мы перешли к опытам на больных лишь после того, как два врача проделали опыты на себе. За свой героизм они поплатились лишь многодневными сильными боле-выми ощущениями в области несколько припухшей зоны инъекции. Других явлений от-равления не наблюдалось».

    Поначалу метод инъекции сальварсана был сопряжен с большими трудностями, поскольку требовал сложной техники растворения, и лишь открытие неосальварсана, вво-димого в вену, устранило эти затруднения.


     

    Сывороточная болезнь

    Ряд опытов на себе самом произвел венский детский врач Клеменс Пирке, врач с огромными заслугами перед наукой. Он предложил туберкулиновую пробу, с помощью которой можно установить, болен ребенок туберкулезом или нет [19]. Пирке ввел понятие аллергии, чем положил начало большой новой главе в медицине. Ему принадлежат и дру-гие работы по серологии. Изучая сущность сывороточной болезни, что привело его к ус-тановлению понятия аллергии, Пирке счел нужным произвести опыты на самом себе.

    Сывороточная болезнь представлялась действительно чем-то загадочным. Ребенку, страдающему подозрительным воспалением в зеве, делают предохранительную инъекцию противодифтерийной сыворотки. Ребенок остается здоровым: впрыскивание не принесло ему вреда. Но через некоторое время он снова заболевает вызывающим опасения воспале-нием зева, и ему снова с предохранительной целью впрыскивают противодифтерийную сыворотку. И вот у ребенка возникает не дифтерия, но другие явления: сыпь по всему те-лу, одышка, ослабление пульса, симптомы шока — весьма грозная картина. Это и была сывороточная болезнь, как тогда говорили. Как себя вести в таком случае, не знали. Пирке выяснил, что это аллергическая реакция, вызванная изменением составных частей сыво-ротки крови. Пирке тщательно изучал эту проблему и провел, главным образом в 1902 го-ду, опыты на себе самом.

    В то время уже существовало несколько лечебных сывороток, и Пирке мог для своих опытов пользоваться как противодифтерийной сывороткой, открытой Берингом, так и сывороткой против скарлатины, о которой очень хорошо отзывался венский детский врач профессор Мозер. Пирке впрыскивал себе эти сыворотки, чтобы выяснить сущность сывороточной болезни. Через несколько лет Пирке произвел подобные опыты с сыворот-кой против столбняка, которую тогда постепенно вводили в практику. Он сделал себе та-кое впрыскивание в левое предплечье. Вскоре появилась припухлость, постепенно увели-чивавшаяся. Через тридцать часов рука распухла от запястья и до середины предплечья, покраснела и стала весьма болезненна. По просьбе Пирке руку измерили: объем ее увели-

    -

    чился на семь сантиметров. Наблюдалась и лихорадка, но через восемь дней все явления прошли, и об опыте напоминало только небольшое изменение цвета кожи.


     

    * * *

    Врачи проводили опыты на себе со всевозможными лекарствами по поводу самых разнообразных нормальных физиологических состояний организма и самых различных заболеваний.

    Врачи второй половины прошлого столетия ставили перед собой вопрос, перено-сится ли чесотка уже открытым чесоточным клещом или же клещи могут возникать в ко-же сами собой. Этот вопрос ныне кажется нам смешным, но он был поставлен как раз в то время, когда многие еще верили в самозарождение и не представляли себе пути инфекции при чесотке. Профессор Фердинанд Гебра, знаменитый венский специалист по кожным болезням, основатель современной дерматологии, ответил на этот вопрос после опытов на себе самом. Он перенес себе на кожу чесоточных клещей и доказал, что заболевание, представлявшееся тогда весьма страшным (чесотку считали столь же опасной, как и си-филис), вызывается проникновением клещей под кожу, а их самозарождения, в которое Гебра раньше и сам верил, не существует, и достаточно местного лечения, чтобы избавить человека от этого заболевания и тем самым предотвратить все последствия, внушавшие такой страх.


     

    Застой по Биру

    Когда гениальный хирург Август Бир на рубеже XIX и XX века предложил приме-нять с лечебными целями искусственную гиперемию [20], то провел несколько тщатель-ных и болезненных предварительных опытов на себе, прежде чем считать свой лечебный метод разработанным настолько, что его можно передавать для широкого применения. Сначала он испытал действие горячего воздуха. Он писал: «Я кладу руку в ящик для лече-ния горячим воздухом и медленно нагреваю воздух в нем. Когда термометр показывает 114°, жар еще можно терпеть. При 115° появляется чувство неприятного жжения под ног-тями. Затем я кладу эту же руку с наложенным на нее резиновым бинтом, вызывающим незначительный застой крови, в таком же положении в тот же ящик. Воздух в нем снова медленно нагревают. При 98° появляется сильное чувство жжения под ногтями.

    И третий опыт: если я вызываю в той же руке сильный застой (причем пульс в об-ласти запястья еще хорошо прощупывается) и кладу при тех же условиях в ящик для ле-чения горячим воздухом, то уже при 78° я дохожу до пределов терпимого. Для полноты исследования я проделал и противоположный опыт; в течение 16 минут я держал свою руку в обескровленном состоянии. Когда снимешь стягивающий бинт, наступает сильное реактивное переполнение кровью, которое мы, хирурги, хорошо знаем. Оно зависит от очень сильного ускорения тока крови. При обычных условиях я кладу руку в тот же ящик для лечения горячим воздухом, до того уже нагретым до равномерной температуры 145°. Рука очень хорошо выдерживает эту жару и сильно потеет. Я вынимаю руку и жду, пока она не побледнеет, а затем снова кладу в ящик, в котором поддерживается та же темпера-тура в 145°. Теперь я переношу эту жару лишь в течение нескольких секунд и должен уб-рать руку, так как чувствую нестерпимое жжение.

    Сюда относятся и следующие наблюдения. Я подвергаю в ящике для лечения горя-чим воздухом свой таз действию жары, какую хорошо могу терпеть. Если затем я, задер-живая дыхание и сильно натуживаясь при выдохе с закрытым ртом и зажатым носом, вы-зываю у себя во всем туловище застой крови, жара становится нестерпимой». Такие опы-ты были поставлены Биром, когда он вводил в хирургию свое великое открытие — лече-ние гиперемией.

    Бир продолжал свои опыты и сообщил о них следующее: «Ускоренный ток крови является защитным средством против ожога. Это доказывается следующим изящным

    -

    опытом. В течение часа я подвергаю свою руку, предварительно вызвав в ней небольшой застой крови, действию горячего воздуха, температуру которого еще можно выдержать. Когда покрасневшая было кожа опять побледнеет, остается тонкая сеть красных полос, несомненно, соответствующая разветвлениям мелких поверхностных кожных вен. Крас-ные полосы исчезают приблизительно через 12 часов. Таким образом, здесь наблюдается легкий ожог, по месту своему точно соответствующий ходу мелких кожных вен».

    Бир изучал также и действие только резинового бинта: «Изменения, наблюдаемые в конечностях, подвергнутых действию застоя, мне кажется, лучше всего описать на осно-вании нескольких опытов на себе самом. Я накладываю на левую руку бинт так, что воз-никает небольшое пассивное переполнение кровью. Рука стянута бинтом лишь настолько, что это не вызывает никаких неприятных ощущений, и занявшись своей обычной работой, о нем совершенно забываешь. Через десять часов бросается в глаза усиливающееся при-пухание. Через двадцать часов рука и тыльная сторона кисти представляются равномерно припухшими, а объем предплечья теперь почти на три сантиметра больше его объема до наложения бинта.

    В отличие от этого умеренного застойного переполнения кровью, главным образом и применяемого на практике, опишу теперь явления, какие наблюдались после очень ту-гой перетяжки моего левого предплечья бинтом. Он накладывается так туго, чтобы возник максимальный застой крови. Уже через две минуты значительно набухают подкожные ве-ны, цвет кожи изменяется, и через семь минут бóльшая часть ее становится красной, как киноварь. На сгибательной стороне под бинтом образуются множественные красные, как кармин, точки, соответствующие мелким кровоизлияниям. В руке появляется ощущение тяжести, усталости, покалывания и холода, сменяющегося ощущением жара. Пальцы хо-лодают. При дальнейшем поддерживании застоя кожа ладони приобретает пепельно-серый цвет с красными, как киноварь, и белыми пятнами. Через сорок минут сильный за-стой начинает вызывать нестерпимую боль, так что бинт приходится снять».

    Когда появился метод поясничного обезболивания, достигаемого впрыскиванием раствора кокаина в спинномозговой канал, благодаря чему теряется чувствительность к боли (к этому методу хирурги охотно прибегают в подходящих случаях), то Бир стал изу-чать этот вид обезболивания, о котором было много споров. Он рассказал об опыте, кото-рый поручил произвести на нем самом:

    «У большинства больных, оперированных под спинномозговым обезболиванием, наблюдались весьма значительные нарушения, сходные с теми, какие мы обычно видим после общего наркоза. Чтобы составить себе точное суждение об этом, я решил провести опыты на себе самом. 24 августа 1898 года я поручил доктору Гильдебрандту сделать мне поясничный прокол и ввести полшприца однопроцентного раствора кокаина. Пункцион-ная игла была введена обычным способом, что не вызвало никакой боли. Только в мо-мент, когда игла прошла через оболочки спинного мозга, я почувствовал слабую молние-носную боль в ноге. К сожалению, опыт не удался из-за недосмотра. Игла для прокола не подходила к шприцу Праваца, и при попытках ее укрепить вылилось много спинномозго-вой жидкости, а с нею и бóльшая часть введенного кокаина. Вследствие этого утраты чув-ствительности не наступило. Небольшие надрезы кожи и уколы иглой я воспринимал как боль. Так как вылилось много спинномозговой жидкости, я отложил повторение опыта на более позднее время».

    Но тогда доктор Гильдебрандт предложил немедленно поставить опыт на нем. Ве-чером, около половины восьмого, профессор Бир обезболил ему место будущего укола между позвонками по способу Шлейха, а затем ввел иглу, что Гильдебрандт воспринял только как давление, но не боль. Затем Бир впрыснул полшприца однопроцентного рас-твора кокаина; на этот раз опыт вполне удался.

    Бир описывает опыт, проведенный на своем ассистенте, так: «Через сорок минут сильное поколачивание ребром ладони по большой берцовой кости безболезненно; сла-

    -

    бый пот по всему телу. Через сорок пять минут чувствительность к боли появилась снова, но еще сильно понижена. Она постепенно нарастает и возвращается к норме.

    После этих опытов мы оба, не испытывая никаких расстройств, поужинали, выпи-ли вина и выкурили несколько сигар. Я лег спать в одиннадцать часов, проспал всю ночь, проснулся утром вполне свежим и здоровым и гулял в течение часа. К концу прогулки я почувствовал слабую головную боль, усилившуюся в течение дня, во время моих обыч-ных занятий. В три часа пополудни я побледнел, пульс у меня стал слабым, но оставался нормальным — около семидесяти ударов в минуту. Затем появилось ощущение очень сильного давления в голове, а при быстром вставании со стула наблюдалось легкое голо-вокружение. Все эти явления тотчас же исчезали, стоило мне только принять горизон-тальное положение, и наступали снова, если я вставал. Поэтому я был вынужден к вечеру лечь в постель и пролежать девять дней, так как при вставании повторялись все описан-ные явления. Но лежа горизонтально, я чувствовал себя вполне здоровым. Аппетит и сон были нормальны. При продолжительном чтении наступало головокружение. Через девять дней после пункции все эти явления исчезли, а еще через три дня я без всяких затрудне-ний смог совершить далекую поездку по железной дороге.

    Доктор Гильдебрандт лег в постель в одиннадцать часов, чувствуя себя превосход-но, но не мог заснуть, ощущая беспокойство во всем теле. В двенадцать часов у него поя-вилась очень сильная головная боль, постепенно ставшая нестерпимой. В час ночи была рвота, еще раз повторившаяся в течение ночи. Утром он чувствовал себя очень плохо и лишь с большим физическим напряжением смог выполнить служебные обязанности: главным образом операции и перевязки. После обеда Гильдебрандт должен был лечь в по-стель, но на другое утро встал и нес службу, хотя в течение трех-четырех дней чувствовал себя плохо. В это время он страдал отсутствием аппетита, а временами и головными бо-лями. Но затем он стал чувствовать себя вполне здоровым, хотя в течение двух-трех не-дель жаловался на небольшую слабость. На ногах у него появились кровоподтеки и боли в некоторых местах, особенно на большой берцовой кости, где мы исследовали чувстви-тельность к сдавливанию и ударам».

    На основании этих опытов на себе Бир пришел к следующим выводам: «Подлин-ной опасности я, правда, не наблюдал, но последствия были очень неприятны. Самые худшие явления у нас возникали именно потому, что мы отнеслись к себе весьма легко-мысленно».

    Ныне поясничное обезболивание — важная составная часть современной техники наркоза, и столь продолжительные расстройства, на которые жаловались Бир и Гильдеб-рандт, без сомнения, были вызваны неосторожностью и, как Бир сам сказал, легкомысли-ем, с каким они приступили к этим опытам на себе. К тому же теперь вводят не раствор кокаина, как в те времена, когда только начинали применять поясничное обезболивание, а раствор новокаина или ему подобные препараты.


     

  4. ПУРКИНЕ

    Пожалуй, наибольшее число опытов на самом себе произвел чешский физиолог Ян Эвангелист Пуркине, родившийся в 1787 году и до своей врачебной деятельности принад-лежавший к духовному сословию. Своими работами он обратил на себя внимание и за-служил дружбу Гёте. Он проделал многочисленные опыты на себе, чтобы выяснить дей-ствие веществ, известных как лекарства, или веществ, которые считал пригодными в каче-стве лекарств. В своем труде он описал, как испытывал эти вещества на себе. Вот его со-общение:


     

    Длинный ряд

    «На третьем году изучения медицины, когда профессор Ваврух читал нам лекции о лекарственных средствах, я решил испытать на себе действие различных лекарственных

    -

    средств. Возможности для этого были, так как я пользовался свободным доступом в апте-ку магистра Гелли, с сыном которого вместе учился и дружил. Я хорошо знал, где лежат запасы аптеки, и мне разрешалось иногда брать некоторое количество того или иного ле-карства. Таким образом, у меня дома появился ряд бутылочек с различными, хорошо пах-нущими веществами, которые я пытался определить даже в темноте. Я тогда испытывал на себе действие слабительных средств: ревеня, манны, различных солей, александрий-ского листа, корней ялапы; затем исследовал некоторые рвотные средства. Путем самона-блюдений я установил большое различие между алкоголем и эфиром. Последний вызывал у меня весьма приятное легкое опьянение.

    Затем я перешел к опию. Я принимал около полуграна (гран равняется шести со-тым грамма) перед сном. Это вызывало у меня очень бодрое настроение, так что я не мог заснуть до полуночи. Действие опия сказывалось и на другой день. Большие дозы — до одного грана — вызывали опьянение и ослабляли восприятия со стороны органов чувств, а также были причиной сильного запора, наблюдавшегося даже на третий день. Впослед-ствии, в Бреславле, я ознакомился и с другими действиями опия, в частности с тем об-стоятельством, что он помогает при опьянении, вызванном вином. Приняв полграна опия перед праздничным обедом, какие часто происходили в Бреславле, я не чувствовал на себе последствий обильной еды и выпивки. Опий также делает наш организм более стойким по отношению к дурной погоде и физическим напряжениям, особенно при путешествиях.

    Когда я на четвертый год своих занятий работал в городской больнице, то снова начал проводить опыты на себе. После чтения трудов Ганемана, с которыми меня позна-комил руководитель клиники, я однажды утром принял пять гранов экстракта белены. Опьянения у меня не наступило, но я почувствовал сильный голод, который, помнится, утолил куском хлеба.

    Для меня самого весьма поучительными были опыты с камфарой... Приняв не-сколько гран камфары, я пришел в состояние религиозного экстаза... В другой раз, приняв десять гран камфары, я почувствовал увеличение мышечной силы, так что я при ходьбе должен был поднимать ноги повыше. Когда обход больных в отделении заканчивался, я внезапно почувствовал сильный жар и упал в обморок. Меня положили на кровать, и я пролежал без сознания еще полчаса. Придя в себя, я не чувствовал никаких расстройств и отправился с одним из друзей на прогулку за город. После этого опыта у меня заподозри-ли эпилепсию и высказали мнение, что я не способен работать врачом.

    Я проделал еще много других опытов на себе самом. Так, я принимал каломель, хорошо известный препарат ртути, пока у меня не появилось слюнотечение. Одновремен-но я заметил, что у меня удлинились зубы, словно они выросли. (Это вполне понятно, так как ртутное отравление очень скоро проявляется в поражении десен, которые воспаляются и разрыхляются.) В другой раз я стал пить соленую воду, которая вызвала у меня сильную жажду; при этом наблюдалась значительная слабость кишечника и вздутие живота. Эти явления быстро исчезли по окончании опыта. Затем я в течение недели ел только сырые яйца, но слабости не испытывал. Это было повторением опытов Мажанди, знаменитого французского физиолога-экспериментатора нового времени. Мажанди хотел доказать своими опытами, что питание продуктами одного только животного происхождения для человека недостаточно.

    Впоследствии, уже работая прозектором и одновременно ассистентом института физиологии, я по совету профессора проделал на себе опыт с эметином, действующим на-чалом рвотного корня ипекакуаны, применяя малые дозы, еще не вызывавшие рвоты. Так как я изучал тогда анатомию черепномозгового блуждающего нерва и его мельчайших разветвлений, то наблюдал также действие этого лекарства на блуждающий нерв и затем описал свои восприятия в книге о химической лаборатории в Праге. Представляет интерес также и идиосинкразия, которую я приобрел в связи с этим опытом: в течение многих дней после я не мог видеть коричневого цвета, напоминавшего мне эметин, без того, что-

    -

    бы не испытывать тошноты. В Бреславле я проводил опыты с мускатным орехом. Я про-глотил целый орех, чтобы проверить его снотворное действие. Заслуживает внимания то обстоятельство, что в состоянии дремоты, в которое я тогда впал, мне казалось, что время тянется значительно медленнее, чем я это воспринимал в нормальном состоянии. Я делал опыты и с настоем листьев наперстянки, известного сердечного средства, чтобы изучить ощущения света, которые наблюдались при этом. Свои данные я описал в научном труде, снабдив его рисунками. Экстракт красавки, который я принимал, вызвал у меня сильную сухость во рту и зеве. Отделение слюны уменьшилось настолько, что я не мог проглотить куска прожеванного хлеба. Одновременно я чувствовал своеобразное стеснение в области сердца. До состояния опьянения, которое может возникать после приема красавки, дело не дошло.

    Я испытывал на себе также и смесь камфары со спиртом. При этом у меня появи-лось своеобразное головокружение. Я допускаю, что в таком сочетании камфара действу-ет на мозжечок. Из этого следует, что различные смеси лекарств могут действовать по-разному.

    Однажды я имел возможность — правда, не добровольно — изучить на себе сим-птомы замерзания. В 1815 году я во время рождественских каникул отправился пешком домой, чтобы навестить мать, жившую в Либоховице. Была суровая зима с сильным сне-гопадом. В пути между Прагой и Турском у меня часто появлялось ощущение, что я за-мерзаю. Это выражалось так: сначала я чувствовал приятную теплоту и одновременно сладкую сонливость, мне очень хотелось лечь в снег, чтобы поспать. Но я знал этот опас-ный симптом замерзания и потому преодолевал свое желание и шел дальше. Вскоре после этого я чувствовал сильный холод во всем теле, но при дальнейшей ходьбе это проходило. Затем снова наступало нормальное состояние с нормальными ощущениями, сменявшееся через некоторое время ощущением теплоты и сонливостью. Это повторялось трижды, по-ка я не дошел до Турска, где спокойно провел ночь у деревенского философа. На третий год изучения медицины я проделал опыты голодания. В течение трех дней подряд я не принимал пищи, не испытывая при этом особых расстройств. Удивительно, что по утрам, после сна, мне казалось, что я вполне сыт. Это, без сомнения, происходит оттого, что во время сна нервы освежаются и собирают из тела новые питательные вещества.

    Я сообщаю об этих опытах по той причине, что в этой области разглагольствования не могут принести пользы. Вопрос надо изучать практически и на основании опытов. То-гда мы сможем даже требовать от правительств учреждения самостоятельных институтов фармакологической физиологии».

    Впоследствии фармаколог Эмиль Штаркенштейн изучал опыты, произведенные Пуркине, на себе самом. Штаркенштейн писал: «Опыты Пуркине и их анализ — даже в свете современной экспериментальной фармакологии — являются фундаментальными, и ни новые наблюдения у постели больного, ни экспериментальные исследования действия камфары не дали результатов, которые противоречили бы опытам Пуркине. Описания опытов на самом себе, приводимые Пуркине, заслуживают оценки еще с одной точки зре-ния: язык, каким он описывает свои опыты, переживания при отравлении камфарой, — это не сухой язык, свойственный многим научным трудам, а язык, которым может гово-рить только друг Гёте, ученый и писатель».


     

    О камфаре

    Если Штаркенштейн, родившийся через сто лет после Пуркине, придает особое значение опытам на себе, проведенным для изучения камфары, это объясняется тем, что мнения о ее действии были весьма различными, и опыты Пуркине сильно способствовали разъяснению вопроса.

    Пуркине подробно описал свои опыты: «После приема камфары в мышцах ощуща-ется своеобразное стремление двигаться, проявляющееся и в действительных движениях.

    -

    В кожных нервах ощущается легкое покалывание, будто вся кожа окутана легким покры-валом или теплым дуновением, и вследствие этого ее чувствительность к внешним влия-ниям понижается. При более сильной степени похожего на опьянение состояния, насту-пающего после приема камфары, ощущаешь, будто кожи касаются мехом; дыхание стано-вится необычайно легким. Но особенно своеобразно возбуждается деятельность мозга; я этого не отмечал ни при каком другом состоянии опьянения. Если другие вещества воз-буждали в большей степени животное начало, то камфара действовала непосредственно на духовное. Духовное самосознание повышалось в степени, ранее мне неизвестной. Я видел с большой ясностью свое земное назначение... Мне представлялась ясной вся моя жизнь и мои стремления; мне казалось, что я ясно понимаю все взаимоотношения нынеш-него дня, и я принимал решения насчет своих будущих поступков, которые помнил еще долго после этого состояния экстаза и чту еще и поныне. Состояние это длилось около полутора часов и постепенно прошло, сменившись обычными мыслями и делами и не ос-тавив чувства расслабленности. Не было и тяжести в голове, обычной после других видов опьянения».

    Через несколько недель Пуркине произвел второй опыт и принял утром натощак два скрупула (два с половиной грамма) камфары. О действии этой дозы он рассказывает:

    «Приняв это количество, я остался в постели. Но вскоре потребность двигаться заставила меня встать. Все движения были необычайно облегчены. При ходьбе ноги поднимались особенно высоко. Мышечная сила сама по себе не была ни повышена, ни понижена, что я легко установил, передвигая и поднимая мебель, стоявшую в комнате. Но чувствитель-ность кожных и мышечных нервов была вследствие чувства волнения и движения не-сколько притуплена по отношению к внешним впечатлениям; поэтому я получал непра-вильное представление о движениях частей тела, о целенаправленности их и о степени примененных усилий. Когда я пытался писать, я не был в состоянии сосредоточиться, чтобы написать хотя бы несколько строк. В моей голове бушевала буря мыслей, одно представление сменялось другим, но все вперед и вперед мчались мысли во времени. Вер-нуться к представлению, уже исчезнувшему, возможности не было; оно потонуло в потоке забвения.

    Поэтому я и не мог сообщить впоследствии, о чем думал, находясь в описанном состоянии. Я только знаю: содержание моих мыслей не было религиозным, как при пер-вом опыте. Во время этого потока мыслей я утратил сознание своей личности и поэтому старался снова собрать свое „я“ и ориентироваться в предметах, находящихся в комнате, и в последних воспоминаниях о своих личных взаимоотношениях, но представление о це-лом каждый раз исчезало и снова пропадало в потоке мыслей.

    Эта борьба между рассеиванием и собиранием, происходившая с переменным ус-пехом, длилась безостановочно, так как инстинкт побуждал меня собраться с мыслями. Нечто подобное происходит, впрочем, при сильной степени обыкновенного опьянения. Пьяный беспрестанно старается ориентироваться. Он называет свое имя, ощупывает и на-зывает окружающие предметы, вспоминает семью, причем это сменяется моментами пол-ной утраты своего „я“. Собраться с мыслями и прийти в себя его может заставить только одно: если ему прямо скажут, что он пьян, тогда он мгновенно взрывается и берет себя в руки, но тут же снова впадает в свое прежнее состояние, если только состояние аффекта, в которое он пришел, не было достаточно сильным, чтобы наступило хотя и насильственно вызванное, но все же стойкое отрезвление.

    Наконец, я почувствовал объединяющую силу сознания, которое стало сосредото-чиваться. Я слабел все больше и больше, а скачка мыслей становилась все более дикой. У меня появились основания опасаться полной потери сознания. Чтобы предотвратить ее, я стал вызывать у себя рвоту. Путем механического раздражения корня языка и надгортан-ника мне это удалось, и я изверг из себя значительное количество камфары, смешанной со слизью и слюной. Благодаря этому сознание частично восстановилось, хотя недостаточная

    -

    способность сосредоточиться, быстрая смена мыслей, забывчивость и стремление ориен-тироваться еще продолжались. Они даже стали усиливаться, после того как прошло дей-ствие рвоты, так что я тогда снова попытался вызвать у себя рвоту.

    Обращает на себя внимание, что время казалось мне особенно продолжительным. Час представлялся мне в виде долгой прошедшей жизни с бесчисленными событиями, из которых я не мог вспомнить ни одного. С подобным явлением мы сталкиваемся, про-снувшись после богатого сновидениями сна, и сравниваем его с реальным временем, так как нескольких минут часто бывает достаточно для того, чтобы видеть сны, охватываю-щие события нескольких дней и далекие путешествия. Кант испытал нечто подобное в глубокой старости, когда продолжавшиеся несколько часов поездки на прогулку часто представлялись большими путешествиями. Причина этой неправильной оценки времени может заключаться в том, что мы во сне принимаем порожденные фантазией представле-ния за реальные и потому измеряем их действительной мерой времени, которая, однако, не подходит для быстролетных, лишенных реальности образов фантазии.

    В таком состоянии прошло три часа, при этом я не чувствовал недомогания. Про-изводить все движения мне было легко, и, собравшись с силами, я сохранял достаточное сознание. Но вот мне понадобилось совершить нечто неотложное, причем я должен был быть уверен во всех своих органах чувств. Это продолжалось час. Зрительные впечатле-ния были слабыми и быстролетными, а слуховые ясно доходили до моего сознания. Нако-нец я почувствовал, как у меня в голове и по всему моему телу разливается тяжелая теп-лота, и потерял сознание. У меня, мне рассказали, покраснело лицо, и я свалился, причем наблюдались легкие судороги. Меня уложили в постель, и я пролежал полчаса без созна-ния и редко дышал. Когда я очнулся, мне потребовалось много времени, чтобы ориенти-роваться в своей личности, во времени и пространстве. Все утро и ночь представлялись мне провалом и были темны и неопределенны для моей души, старавшейся восстановить идентичность моего сознания».

    Опыты над действием камфары, всегда привлекавшей к себе внимание врачей, производились уже за много лет до рождения Пуркине. От камфары ожидали благоприят-ного действия при душевных заболеваниях, и именно венский врач Леопольд Ауэнбруг-гер, который изобрел перкуссию — выстукивание грудной клетки с диагностической це-лью, — указал на возможность лечения душевных болезней камфарой.

    Во второй половине XVIII века научно мыслящие врачи стали все громче и громче утверждать: только эксперимент может дать правильный ответ на вопросы. В соответст-вии с новыми требованиями проводить эксперименты эдинбургский хирург Уильям Алек-сандер поставил в 1767 году опыты на себе самом, которые были столь энергичны и рис-кованны, что оказались опасными для жизни. Однажды он принял один скрупул (1,3 грамма) камфары; через три четверти часа он установил, что пульс и температура (при из-мерении во рту) у него почти не изменились. На другой день он продолжал свой опыт и принял двойное количество лекарства. Его наблюдали двое знаменитых врачей того вре-мени: Уильям Каллен и Александер Монро-младший. Они ужаснулись, когда их пригла-сили для оказания помощи Александеру. У него начались сильные судороги, изо рта по-текла пена, он кричал, бушевал, рвал и ломал все, что попадало в руки. Это был опыт на себе, действительно опасный для жизни.

    В общем предложенное Ауэнбруггером лечение камфарой и старания других вра-чей применять камфару можно считать первыми шагами в деле лечения судорог у душев-нобольных; в частности, лечение, предложенное Ауэнбруггером, заслуживает, как отме-тила историк медицины Эрна Лески, признания.


     

  5. ШПРИЦ ДЛЯ ИНЪЕКЦИЙ

    Бесчисленны опыты врачей, впрыскивавших себе испытуемое вещество. Ныне шприц для инъекций для нас нечто весьма обычное, и мы ни на мгновение не задумыва-

    -

    емся ни над его историей, ни над его прошлым, ни над тем фактом, что некогда нужно было обладать мужеством, чтобы вколоть иглу в тело человека и с помощью своеобразно-го инструмента ввести в организм жидкость, содержащую лекарство. После каждого изо-бретения или открытия в медицине вначале появляется большой вопросительный знак в виде неизвестных последствий, и необходимо мужество врача, который, желая испытать нововведение, берет эти последствия на себя.

    В 1628 году Гарвей опубликовал свою книгу о движении крови и тем самым опо-вестил читателей об открытии кровообращения. Он пришел к выводу, что укус змеи толь-ко потому опасен, что яд по вене распространяется из места укуса по всему телу. Для анг-лийских врачей это замечание стало исходной точкой для размышлений, которые в конце концов привели к разработке внутривенных инъекций. Так как учение Гарвея оказалось правильным, то можно (говорили себе врачи) впрыснуть в вену то или иное лекарство и тем самым ввести его в весь организм. Англичане пытались разрешить эту проблему лишь теоретически, то есть в опытах на животных, но немецкие врачи сделали следующий шаг и применили новую хирургическую клизму (так тогда называли внутривенное впрыскива-ние) на человеке.

    Эти впрыскивания действительно немного напоминали обыкновенные клизмы, ко-торые тогда были одним из главных приемов лечения, применявшихся врачом. Естествен-но, вскоре начались первые опыты на себе. Так, подобный опыт произвел один из вид-нейших хирургов второй половины XVII века, Матеус Готтфрид Пурман. У этого хирурга, родом из Силезии, в те времена, когда непрерывно шли войны, часто была возможность накапливать опыт в военно-полевой хирургии и оказывать благодетельную помощь.

    Как явствует из его сочинений, он был очень образованным человеком и приобрел благодаря своему умению как на военной, так и на гражданской службе хирурга и город-ского врача в Гальберштадте и Бреславле большое уважение. В военно-полевой хирургии его заслуги велики. После переливания телячьей крови женщине, страдавшей проказой, он в 1670 году решил проделать опыты на самом себе и попытаться вылечиться от кожного заболевания (возможно, это была чесотка), впрыснув лекарство в вену. Пурман поручил одному из своих хирургов ввести ему лекарство в вену предплечья и... упал в обморок. Позднее врачи-специалисты говорили, что так произошло лишь потому, что перед впры-скиванием лекарства не выпустили некоторого количества крови. Разумеется, не это было причиной. Обморок не зависел и от «нервов». Он, как и дальнейшие последствия, по-видимому, был вызван составом лекарства. В месте укола возникло воспаление, от кото-рого врач страдал еще долго, но кожная болезнь, мучившая его в течение месяцев и даже лет, исчезла через три дня [21]. Пурман остался доволен опытом и через восемь лет, забо-лев в походе сильной горячкой, против которой обычные средства оказались бессильны-ми, решился на такое впрыскивание вторично. Он сам составил лекарство и велел впрыс-нуть его себе в вену. На этот раз был вновь достигнут полный успех. Насколько нам из-вестно, это был первый такого рода опыт на самом себе.

    В последующие десятилетия производилось много опытов с внутривенным впры-скиванием и много опытов на животных. Целью этих опытов было получить сведения о кровообращении, о возникновении кровяных сгустков в сердце, о действии определенных лекарств на организм животного; но для практики ничего полезного вначале добыто не было. Врачи еще не располагали подходящими шприцами для инъекций и достаточными знаниями. Таким образом, внутривенное впрыскивание применялось в дальнейшем, как и раньше, почти исключительно в опытах на животных.

    Среди известных нам попыток использовать новый способ впрыскивания для лече-ния больных следует упомянуть о случае укуса змеи, когда внутривенная инъекция, без сомнения, спасла жизнь человеку.

    К значительно более позднему времени относится опыт американского врача —

    доктора Гейла из Бостона. О нем сообщает известный немецкий хирург Иоганн Фридрих

    -

    Диффенбах, прославившийся своими пластическими операциями (его искусственные но-сы были знамениты во всем мире). Вначале Гейл впрыскивал животным в вену жидкости, не вызывающие раздражения, и установил безопасность метода. Затем он испытал его на себе самом, а под конец провел опыт, странный для наших современных понятий: впрыс-нул себе в вену рициновое масло, известное слабительное средство. Как сообщает Диф-фенбах, вначале Гейл почувствовал своеобразный маслянистый вкус во рту, затем появи-лась тошнота и головокружение, а также «беспокойство в животе», но стула не было. Позднее началась лихорадка, и Гейл поправился только через три недели после опыта, ко-торый показывает, как скудны тогда были познания в этой области. Ведь впрыскивание маслянистой жидкости в вену, без сомнения, далеко не безопасно.

    К концу XIX и в начале XX века внутривенные инъекции были мало распростране-ны в клиниках, в повседневной практике они почти не применялись. Положение измени-лось, когда в 1910 году Пауль Эрлих нашел сальварсан и предоставил в распоряжение врачей это чудодейственное средство для борьбы с сифилисом, которое, однако, нужно было вводить внутривенно. Начиная с этого времени внутривенная инъекция становится достоянием всех врачей, а сейчас многие лекарства вводятся только этим способом. Раньше делали почти исключительно подкожные и значительно реже внутримышечные инъекции. Теперь для введения лекарств пользуются преимущественно последним.

    Вполне понятно, что и при этих впрыскиваниях весьма часто производились опыты на себе. По мере мощного развития фармацевтической промышленности опыты врачей, работающих на соответствующих фабриках и в лабораториях, участились настолько, что регистрируются лишь в исключительных случаях, и поэтому мы о них редко узнаем. Это тем более понятно, что теперь всякому испытанию лекарств, в том числе и таких, которые надо вводить путем впрыскивания, предшествует так много опытов на животных и хими-ческих исследований, что опасность испытания на самом себе весьма уменьшилась.


     

  6. ТАЙНЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ТЕЛА

    Собственное тело всегда представлялось человеку полным тайн, и завеса этих мис-терий открывалась перед медиками лишь постепенно и частично. Не один опыт, прове-денный врачом на себе, способствовал получению сведений о функциях отдельных орга-нов, и известность получила, несомненно, только малая часть.

    Так, уже в XVI веке знаменитый Санторио Санторио старался найти ответ на ряд физиологических вопросов, что считал возможным сделать только на основании опытов. Он известен в истории медицины опытами для определения колебаний веса тела, связан-ных с различными условиями. Он проводил эти опыты на себе самом в течение 30 лет и затем создал классическое учение о невидимом дыхании.

    Санторио превратил рабочий стол и стул, а также кровать в весы, так что у него появилась возможность определять колебания веса своего тела как во время работы, так и в состоянии покоя. Он тщательно измерял все выделения своего тела — словом, создал систему исследования, которую позднее назвали ятрофизикой и которая вместе с матема-тикой и началами химии, часто понимаемой весьма неправильно, в сумме составляла ятронауки, сейчас, разумеется, имеющие лишь историческое значение. Но тогда, в XVI– XVII веках, несмотря на односторонность системы, они господствовали в медицине во всем мире.

    Санторио построил, изобрел или улучшил многие инструменты, чтобы иметь воз-можность выполнить эти исследования. Так, ему приписывают значительное участие в изобретении термометра, который он неизменно применял в своих опытах. Он изготовил и измеритель влажности, и если представить себе, что исследования он вел в течение трех десятилетий, можно только изумиться выдержке и научной точности этого человека. Его большой груд «О медицине равновесия» был напечатан в 1614 году в Венеции, то есть еще при жизни, и впоследствии часто переиздавался.

    -

    Опыты Санторио, которые привели к созданию учения о невидимом дыхании, бы-ли, без сомнения, одним из величайших достижений физиологии того времени, так как лишь в позднейшие времена было установлено, как важно это учение, какое большое зна-чение для здоровья всего организма имеет кожное дыхание. То обстоятельство, что это учение было использовано неправильно и что в медицине сверх всякой меры применялось потогонное лечение, — вопрос особый.

    В семидесятых годах прошлого века швейцарский врач Феликс Шенк, тогда еще совсем молодой человек, поставил опыты с целью изучения физиологии труда. Он тогда весил 78 килограммов 750 граммов. В первый рабочий день своего опыта с раннего утра до десяти часов он гулял, затем в течение трех часов работал в лаборатории и снова гулял три часа. Потом он занимался гимнастикой до девяти часов вечера и поехал поездом из Берна в Тун, куда прибыл в одиннадцать часов ночи. И тотчас же отправился пешком об-ратно. Тридцать километров пути до Берна он прошел за семь часов, нигде не присажива-ясь. В шесть часов утра он пришел в Берн, и этот день провел в постоянном движении. В течение второй ночи он прошел 32 километра: часть дороги в Муртен и обратно. В тече-ние третьего дня он выполнял обычную работу, а ночью не ложился спать, но для прогул-ки пешком у него не было сил. Когда он взвесился снова, то вес его тела был 76 кило-граммов 800 граммов.

    Через некоторое время Шенк решился провести другой опыт. В первый день он снова много гулял, занимался гимнастикой, а поздней ночью совершил переход пешком, во время которого преодолел несколько препятствий. Таким же образом он провел второй и третий дни, но во вторую ночь не смог совершить перехода пешком, так как натер ноги при первом и, кроме того, была очень плохая погода. Все же, чтобы не проводить этой но-чи «праздно», он придумал для себя систему упражнений, в которой главную роль играл камень весом в 46 килограммов: через каждые четверть часа он поднимал этот камень — сначала десять раз, потом пять, а под утро только три раза; в общем он сделал это двести раз. Результаты опыта он изложил в этюде о влиянии мышечной работы на распад белка в организме человека. Этот этюд появился в 1874 году.


     

    Проблемы питания

    Среди многочисленных опытов врачей с целью выяснения функций человеческого тела значительное место занимают опыты, посвященные проблемам питания. Подобные опыты, без сомнения, производились и в более древние времена, но остались неизвестны-ми. Врачом, которого историки медицины называют старейшим экспериментатором в об-ласти питания, был Уильям Старк. Он родился в 1740 году в Бирмингеме и, получив в Лейдене звание доктора медицины, работал в Лондоне. Там, в больнице Святого Георга, он но предложению знаменитого военного врача сэра Джона Прингля провел на себе са-мом получившие широкую известность опыты с односторонним питанием, которые, од-нако, подорвали его здоровье настолько, что он умер в возрасте 29 лет. Он оставил замет-ки, впоследствии опубликованные английским гигиенистом Джеймсом Смитом.

    Цель, которую ставил себе Старк, сводилась к стремлению разделить обычные пи-щевые средства на вредные и «безобидные». Он в течение месяцев соблюдал режим пита-ния, который для себя установил: в течение той или иной недели он питался сугубо одно-сторонне. Так, он несколько недель ел только хлеб и пил только воду. В течение других недель он питался хлебом и оливковым маслом и пил воду. Затем он в течение нескольких недель позволял себе есть мясо и хлеб и пить воду. Затем — хлеб, сало и чай или хлеб, растопленное масло, воду и соль и так далее, на протяжении месяцев, пока его здоровье не было полностью подорвано и он не заболел. Знаменательно, что это наступило именно то-гда, когда он получал сравнительно легкую пищу: мед и пудинг из муки тонкого помола. И когда Старк затем снова изменил диету и избрал себе в качестве главного пищевого

    -

    продукта сыр честер, произошла катастрофа, и этот врач безвременно скончался 23 фев-раля 1770 года.

    Старк не был фанатиком и сторонником определенного учения о питании. То, чего он добивался, было противоположностью тому, что имели в виду подобные реформаторы в области питания. Он только хотел доказать, что «для людей было бы лучше, если бы мы могли доказать, что приятное и чередующееся питание способствует здоровью так же, как и строгие диетические меры и предписания Корнаро или знаменитого Миллера из Эссек-са». Старк здесь намекает на Луиджи Корнаро из Венеции, правда, не врача, но очень об-разованного человека, который прожил около 100 лет и утверждал, что благодаря опреде-ленной строгой диете излечился от желудочного заболевания и достиг глубокой старости [22].

    Старк старался проводить свои опыты научно; несмотря на это, они слишком про-сты и потому не представляют особой ценности. Он ежедневно записывал, какова была погода, какую пищу и в каком количестве принял и сколько выделил. Он ежедневно взве-шивался и записывал, каково было настроение и состояние здоровья. Все это хорошо за-думанная серия опытов, но научный результат их был скудным, и выяснение того, что од-ностороннее питание наносит организму тяжелый вред, не требовало опытов врача на се-бе, которые в конце концов должны были окончиться трагически.

    Время современных опытов и опытов на себе самом, имевших целью создать уче-ние о питании, начинается значительно позже, так как более точные эксперименты стали возможны лишь с развитием химии и после основания соответствующих лабораторий. С этого времени проведено так много опытов, что можно упомянуть только о наиболее важ-ных из них.

    Прежде всего следует назвать Макса Петтенкофера, видного мюнхенского гигие-ниста, чей опыт на себе самом, связанный с холерой, уже был нами описан. Более важны опыты, которые под его руководством проделал его ученик Иоганн Ранке — тот самый Ранке, который впоследствии прославился как антрополог. Когда Ранке еще работал в фи-зиологическом институте, он решил провести опыты на самом себе в области питания. Он начал их 19 июля 1861 года, после того как не принимал пищи в течение двадцати часов. В девять часов утра он съел значительное количество мяса: из 1917 граммов тощего мяса, совершенно лишенного жира, было приготовлено кушанье с 74 граммами жира. Сначала он съел 800 граммов. Во время обеда он съел 1000 граммов, то есть очень большое коли-чество мяса. Фактически он уже был не в состоянии съесть остающуюся порцию. В по-слеобеденное время он почувствовал сильное несварение желудка и пришел к заключе-нию, что упомянутое количество мяса — максимум, который человек в состоянии принять [23].

    Тогда же ставился вопрос, может ли человек питаться одним только мясом. Ранке полагал, что своим опытом доказал невозможность этого.

    В семидесятых годах прошлого века мясное питание и вообще проблема белка бы-ли одним из важнейших предметов исследования физиологов. Не только Ранке, но и дру-гой ученик Петтенкофера, Макс Рубнер, впоследствии один из виднейших немецких фи-зиологов, занимавшийся вопросами питания, еще студентом провел опыты на себе самом, чтобы установить, как велико значение мяса. Эти эксперименты в дальнейшем легли в ос-нову большой работы об усвоении некоторых пищевых средств в кишечнике человека, которую Рубнер написал в 1880 году.

    Рубнер ставил свои опыты в 1876 году, будучи 22-летним врачом. При первом опыте он в течение трех дней питался жарким, которое было приготовлено из 4300 грам-мов свежего тощего мяса; жаркое весило 2654 грамма. Второй опыт продолжился также три дня, на этот раз жаркое весом в 2200 граммов было приготовлено из 3500 граммов свежей говядины. Для приготовления жаркого были использованы масло, перец и лук, так что оно было вкусным. Несмотря на это, на третий день Рубнер ел с трудом: так велико

    -

    было отвращение. Рубнер жаловался на сильную усталость в конечностях и потом еще в течение долгого времени с отвращением вспоминал о днях мясного питания, на которое себя обрек тогда, работая у Петтенкофера.

    Эти опыты, разумеется, сопровождались тщательными исследованиями выделений, ибо надо было определить баланс азота. Выяснилось, что организм Рубнера создавал бе-лок, так что положение Ранке, будто человек не может жить, питаясь одним мясом, оказа-лось несостоятельным. Прибавление масла и кореньев не играло роли, так как потребова-лось лишь из кулинарных соображений, для улучшения вкуса. Рубнер проделал опыт так-же с картофелем и показал, что человек, получая ежедневно 3600 калорий в картофеле, может покрыть потребность в азоте, хотя белка в этом количестве относительно мало. Этим опытом он подчеркнул значение картофеля в питании народа.

    Здесь, как и при бесчисленных других опытах на себе и экспериментах на людях и на животных, рассматривается вопрос о белке. О том, сколько белка необходимо организ-му человека, чтобы сохранялось азотистое равновесие и он не тратил своих собственных белков, если их количество в пище окажется недостаточным. Это вопрос, имеющий ог-ромное значение с точки зрения питания масс людей и народного питания.

    В этой связи Рубнер упоминает и об опытах, которые проводил скандинавский ис-следователь Сивен. Он питался в течение некоторого времени главным образом картофе-лем, хлебом, яблоками, сахаром и — в небольших количествах — молоком, маслом, сы-ром и яйцами. Он нашел, что при введении 4,5 грамма азота не происходит утраты белков организма. Этим опытом было также доказано, что существовавшее тогда убеждение, будто человек при средней работе ежедневно нуждается в 118 граммах белка, неправиль-но, так как даже значительно меньшего количества хватает для сохранения белкового рав-новесия. Недостаток всех этих опытов, конечно, в том, что они производились в течение слишком короткого времени, тогда как истинную картину могут дать только длительные эксперименты. Сам Рубнер полагал, что данные Сивена насчет минимума белка необы-чайно малы, даже «если принять во внимание, что он питался не только картофелем, но и смесью различных пищевых средств». Но Рубнер говорил также, что результаты, достиг-нутые Сивеном, предстают в совершенно ином свете, если обратиться к наблюдениям над белковым обменом, которые Рубнер проводил на собаках.

    Он получил данные, которые можно было перенести и на человека. Эти данные впоследствии могли быть полностью подтверждены и свидетельствовали о том, что орга-низм человека в значительной степени способен приспособляться. Рубнер нашел, что ху-дощавые и истощенные люди используют получаемый ими белок значительно лучше, чем тучные, и что тем самым первые нуждаются в значительно меньшем количестве белка. Многочисленные опыты, частью в лабораториях, частью невольно произведенные в суро-вых условиях военного времени и случайных обстоятельств, подтвердили правильность этого положения.

    Заслуживают упоминания и другие опыты на самих себе, проведенные также при одностороннем питании. Мы уже говорили о Пуркине, который однажды попытался про-жить несколько дней, питаясь только яйцами, чтобы выяснить, как это перенесет его орга-низм. Один студент-медик из Мюнхена поступил подобным же образом: он питался в те-чение двух дней только крутыми яйцами и съел 42 яйца. В результате у него была обна-ружена потеря азота: несмотря на большое число съеденных яиц, восполнение белка было недостаточным, а съесть большего количества студент не смог.

    Швейцарский врач, доктор Гербер из Туна, в течение трех дней питался одним мо-локом: он выпил 7315 граммов молока. Это достаточное количество, так как белковое равновесие у него сохранилось.

    Разумеется, ставились также и опыты с исключительно овощным питанием; это вызывалось требованиями науки, особенно потому, что широко обсуждались реформы питания, пропагандировавшие вегетарианство. Так, петербургский врач Ворошилов в те-

    -

    чение тридцати дней ежедневно потреблял 400 граммов гороху, 400 граммов хлеба, 100 граммов сахара и 10 граммов поваренной соли: белок содержался только в хлебе и горохе. Мясо отсутствовало полностью. Каждый день он в среднем в течение двух часов выпол-нял работу, исчислявшуюся в 8500 килограммометров в час. Этот опыт, проделанный в 1872 году, показал, что количество белка в организме Ворошилова не уменьшилось. Руб-нер также провел подобный опыт с питанием горохом и сохранил при этом азотистое рав-новесие. В другой раз, при двухдневном опыте, он установил, что питание одними только зелеными бобами не покрывает потребности в белке, очевидно, потому, что он не мог съесть такого количества бобов, какое обеспечивает потребность его организма в белке. Он тушил для себя 1080 граммов свежих бобов в 100 граммах масла с небольшим количе-ством соли. Одновременно выяснилось, что усвоение белка, содержащегося в бобах, было недостаточным. Ныне всякому известно, что белок, содержащийся в бобовых, биологиче-ски значительно менее ценен, чем белок мяса.

    Другой опыт с питанием горохом поставил врач. А.П. Рихтер. Он захотел выяс-нить, действительно ли нецелесообразно варить стручковые овощи в жесткой воде. В 1903 году он проделал следующий опыт: однажды он съел 600 граммов протертого через сито гороха, который варился в дистиллированной воде, а на другой день — такое же количе-ство гороха, сваренного в жесткой воде. Различие было не только в том, что вторая пор-ция гороха отличалась худшим вкусом и вызвала у Рихтера сильное вздутие живота и бо-ли в кишечнике; анализ выделений показал, что во втором случае потеря азота была зна-чительной.

    Конечно, эти опыты врачей требовали от них некоторых жертв, хотя следует ска-зать, что по своей опасности они несравнимы с опытами над возбудителями болезней.

    В опытах на себе врачи пытались разрешить вопрос, насколько в кишечнике чело-века усваивается клетчатка. Два врача из Силезии, которые провели такой опыт в 1870 го-ду, в течение трех дней питались исключительно репой, капустой и салатом и потребляли в день 2,5–3,0 килограмма такой пищи. Большего количества они не могли съесть, не-смотря на то, что овощи были приготовлены вкусно. Анализ выделений показал, что клет-чатка была у одного из врачей переварена на 47 процентов, у другого — на 62 процента. Но другие исследователи получили значительно более низкие данные. Очевидно, это за-висит от того, потребляются ли носители клетчатки самостоятельно или вместе с мясом. Значение клетчатки для нормальной работы кишечника было выяснено лишь впоследст-вии и затем не раз подчеркивалось физиологами, занимавшимися вопросами питания.

    Само собой разумеется, что предметом таких исследований стал и важнейший про-дукт питания человека — хлеб. Гигиенист Рудольф Отто Нойманн из Киля, который стал известным специалистом и по тропическим болезням, выпустил в 1920 году книгу с опи-санием примесей к хлебу, применявшихся во время первой мировой войны. В те тяжелые времена старались увеличить объем хлеба, добавляя разные примеси. В осажденном Пе-ремышле этого пытались достичь, прибавляя опилки, но после доклада тогдашнего замес-тителя начальника санитарной службы Г. Глязера от этого пришлось отказаться. Солдаты не переносили такого хлеба, и усваивался он хуже, чем меньшие количества хлеба без древесины. Это было, так сказать, убыточным делом для солдат. Конечно, могла иметь значение также и техника приготовления хлеба. Так же неудачными оказались в Пере-мышле и попытки увеличить питательность хлеба, добавляя к нему кровь. Опыты Глязера, проведенные на самом себе и с этим хлебом, показали его непригодность.

    Сколько нужно хлеба, чтобы покрыть дневную потребность в пище? На этот во-прос в семидесятых годах XIX века захотел ответить врач Адольф Майер и поставил опы-ты на себе самом. Он нашел, что для удовлетворения потребности в пище на один день нужно 807 граммов черного хлеба, или 920 граммов белого, или около 1200 граммов вестфальского пряника — хлеба из ржаной муки грубого помола, подвергнутой броже-нию. Такой хлеб широко распространен в Вестфалии. Но эти данные, разумеется, сильно

    -

    колеблются, и Ноорден на основании опытов, проведенных на себе самом, установил, что при тяжелой физической работе необходимо 600–700 граммов хлеба в день, но оговари-вался, что им покрывается лишь часть (хотя и бóльшая) потребности в энергии. Майер в своих опытах нашел, что усваивал 94 процента белого хлеба, 90 процентов черного хлеба и только 80 процентов вестфальского пряника.

    Относительно хлеба с прибавлением древесных опилок известны и более старые опыты, которые поставил физиолог Иоганн Генрих Фердинанд Аутенрит из Тюбингена. Когда в 1817 году в одной из областей России начался голод, он предложил выпекать хлеб с прибавлением древесины, испытал свой рецепт на себе и остался доволен результатом. Он сообщил, что древесные опилки, даже в большом количестве принятые внутрь в виде хлеба или каши, не вызывают расстройств.

    Сюда следует отнести и хлеб, приготовленный для нужд военного времени берлин-ским исследователем Габерландтом. Этот хлеб наполовину состоял из березовых опилок, которые добавлялись к смеси ржаной и пшеничной муки. Габерландт находил этот хлеб вкусным, но и он не был применен, несмотря на бедствия военного времени.

    Реформа питания, возврат к пище, близкой к природе, хлебу из муки грубого помо-ла, отказ от мяса, вегетарианская пища, сырая пища — все эти проблемы в начале XX века оказались на первом плане в физиологии питания, после того как такие мысли были впер-вые высказаны убежденными людьми, которые не были врачами. И все врачи, занимав-шиеся физиологией питания, в конце концов обратились к опытам, чтобы испытать на се-бе, пригодны ли на практике теории, предложенные ими или другими лицами.

    Одним из таких врачей был доктор Карл Рёзе, который был вынужден отказаться от своей практики из-за болезни ушей и обратился к зубоврачеванию. Он основал в Дрез-дене Центр по гигиене полости рта и получил возможность изучать проблемы порчи зу-бов. Он первый высказал мысль, что порча зубов связана с недостаточным содержанием минеральных веществ в нашей пище. «Человек, — говорил он, — поглощает слишком много белка; при пище, богатой основаниями, азот белка, вводимого в организм, в своей преобладающей части выделяется». Тем самым белок полностью сжигается ради блага организма.

    После опытов, которые Рёзе проводил в течение долгого времени, питаясь главным образом картофелем и овощами, он пришел к выводу, что пища, бедная кислотами и бога-тая основаниями, поддерживает состояние равновесия в организме. В своем обращении к правительству Германии, направленном осенью 1914 года, Рёзе сослался на свои опыты и предложил кормить солдат не хлебом и мясной пищей, а пищей, богатой основаниями, состоящей главным образом из картофеля и невыщелоченных зеленых овощей. Рёзе полу-чил ответ, что нет причин отказываться от уже зарекомендовавшего себя способа питания.


     

    Вопрос о белке

    Хиндхеде, родившийся в 1862 году в датской деревне Лемм, несомненно, был крупным мыслителем. Он выдержал государственные экзамены по медицине с отличием, о чем по всей стране говорили как о чуде, так как в течение последних 47 лет это не уда-валось никому. Он боролся за простой образ жизни, и то обстоятельство, что он, особенно в вопросе о еде, отстаивал чуть ли не спартанский образ жизни, понятно уже потому, что Хиндхеде с детства был приучен только к последнему. В течение десяти лет он экспери-ментировал на себе и на своих детях. Затем он решил, что успехи позволяют осмелиться на борьбу против старых догм в области питания. Его занимал прежде всего вопрос о бел-ке. Старое учение Фойта, что взрослый человек при средней работе нуждается в 120 граммах белка в день, Хиндхеде считал неправильным и высказал это в своей книге о ре-форме питания. «Многие люди полагают, — указывал он также, — что уменьшают коли-чество белка, принимая пищу из муки мелкого помола, крахмала, сахара и коровьего мас-

    -

    ла, между тем такая пища, как явствует с первого взгляда, лишена необходимых витами-нов и минеральных веществ».

    Следующую работу Хиндхеде выпустил в 1907 году, описав в ней опыт, который произвел летом 1906 года. Он и студент-медик Ааге Вернер в течение двух месяцев пита-лись по особому способу. Хиндхеде хотел доказать, что врач может тратить на питание только 28 пфеннигов в день и чувствовать себя более сильным и здоровым, чем раньше.

    После этого длительного опыта он продолжал наблюдения на себе самом и пришел к следующему выводу: «Я доказал, что сильный взрослый человек может чувствовать се-бя превосходно, во-первых, если он в течение целого года питается только картофелем и растительным маслом; во-вторых, если он в течение полугода питается ячневой крупой, сахаром и растительным маслом; в-третьих, если он в течение целого года пытается про-жить, питаясь только овсяной кашей, сахаром и жиром; в-четвертых, если он в течение двух лет питается только супом из капусты, картофелем и хлебом, с полным исключением жира; в-пятых, если он в течение полугода питается только хлебом из муки грубого помо-ла и маргарином.

    Мы пробовали также жить, питаясь белым хлебом и маргарином, но через две не-дели у нас наступала такая слабость и упадок сил, что мы едва были в состоянии ходить. Это происходит оттого, что наиболее ценные составные части хлебных злаков переходят при размоле зерна в отруби, которые, как известно, и содержат все витамины и большин-ство солей (известь, железо, фосфор и т.д.)».

    Мы видим, таким образом, что даже и отнюдь не героические опыты врачей в об-ласти питания, проведенные ими на самих себе, могут наносить вред организму и тем са-мым требовать самопожертвования.

    Большая группа опытов врачей на себе относится к вопросу о влиянии голодания на человеческий организм. Уже названный выше исследователь профессор Ранке проде-лал в 1861 году несколько опытов с голоданием и отказом от воды; опыты эти большей частью продолжались по два дня. Он так описал свои ощущения: «Субъективное чувство упадка сил, испытываемое при отказе от пищи, вначале бывает далеко не таким, как при настоящем упадке сил. При многократных наблюдениях над голоданием я обнаружил, что мое самочувствие в конце первого дня голодания еще совсем не нарушалось. По истече-нии вторых суток, проведенных без пищи и питья, после беспокойного сна появилась не-большая тяжесть в голове, чувство давления в желудке и некоторая слабость. Ощущения голода больше не было. Небольшое количество выпитой холодной воды вызывало тошно-ту. Нормальный аппетит появлялся только через несколько часов после приема небольшо-го количества пищи (чашка кофе с молоком и кусок сухаря). Чувство голода было наибо-лее сильным через 30 часов после последнего приема пищи».

    Эти опыты с голоданием имели значение для медицины не только потому, что нужно было найти ответ на вопросы, поставленные физиологией, но и потому, что с вре-мен глубокой древности люди прибегали к голоданию с лечебной целью. Теперь это тре-бовало научного обоснования. Ведь еще Плутарх писал: «Чем принимать лекарство, луч-ше поголодать один день». Первым, кто в новейшее время предложил голодание как ле-чебное средство и провел курс лечения голоданием сначала на самом себе и на членах своей семьи, был американский врач Эдуард Дьюи, который, по его рассказам, в 1878 го-ду, случайно напал на мысль о лечении голоданием, когда лечил девочку, больную тифом. У нее со рвотой извергалось все, что она принимала. Дьюи заключил, что в этом случае природа требует воздержания от всякой пищи и врач должен согласиться с этим и позво-лить больной голодать. Больная в течение 35 дней пила одну только воду, обходясь без твердой пищи; затем она неожиданно попросила есть и выздоровела.

    Это наблюдение произвело на Дьюи большое впечатление, и когда его собствен-ный ребенок заболел тяжелой дифтерией, он и его заставил голодать и не применил обыч-ных тогда лекарств: хинина, спирта и железа. Затем Дьюи пожелал обосновать голодание

    -

    научно и поэтому произвел опыты на самом себе, побудившие его посоветовать людям перестать завтракать. Во время опытов и впоследствии он выпивал по утрам лишь чашку кофе и утверждал, что это повышало его работоспособность и улучшало внешний вид.

    Как можно понять, совет Дьюи отказаться от завтрака привлек большое внимание общественности и врачей и встретил возражения, но в народе он был принят и ему после-довали. У Дьюи нашлись ученики, разрабатывавшие его метод: среди них была врач Лин-да Бурфилд Хаццард, в течение долгого времени производившая опыты на себе. Затем она выпустила книгу о голодании как лечебном методе, обратившую на себя внимание в стра-нах английского языка. На основании своих опытов Хаццард создала целую систему со-хранения жизни, причем играло роль не только голодание по утрам, но и клизма, массаж, гимнастика и вегетарианский стол, который рекомендовался не длительно, а только как последующее лечение. Среди врачей метод этот встретил много возражений, но он обсу-ждался и нашел сторонников.

    Другой американский врач, доктор Таннер, в 1880 году поставил под наблюдение Медицинской академии опыт голодания на самом себе. В течение сорока дней он пил только воду. За это время он потерял в весе 33 фунта, но через восемь дней по окончании эксперимента уже полностью восстановил свой вес. Но это все же опыт, доходивший до грани допустимого. Без сомнения, он мог повредить здоровью.

    Ныне лечение голоданием играет весьма важную роль не только в народной, но и в клинической медицине. В частности, борьба с ожирением, которой справедливо требуют врачи, заключается в лечении голоданием в той или иной форме. Однако при этом часто не знают меры.

    Когда на рубеже XIX и XX веков возникло учение о витаминах и поставило перед наукой о питании ряд новых проблем, у врачей, естественно, появилась возможность экс-периментально и в опытах на себе искать разрешения загадок, связанных с этими вещест-вами, и исследовать, как одностороннее питание, при котором были исключены те или иные витамины, влияет на организм.

    Учение о витаминах, как известно, вначале основывалось на наблюдениях, сделан-ных на курах, которых кормили полированным рисом. Это было случайное наблюдение, но оно выяснило причины болезни бери-бери [24], в те времена сильно распространенной в Азии. Врач Макс Мошковский, родом из Бреславля, наблюдал болезнь бери-бери во время продолжавшегося одиннадцать месяцев путешествия в Новую Гвинею и решил провести на себе опыт с питанием полированным рисом. В течение 236 дней он ел один лишь полированный рис и заболел тяжелой формой бери-бери. В течение 148 дней произ-водились тщательные исследования его обмена веществ. Опыт начался в ноябре 1911 года и уже в начале января 1912 года привел к развитию типичных явлений бери-бери — судо-рог и параличей, составляющих сущность этой болезни. Этот опыт на себе самом прово-дился в институте физиолога Натана Цунца, создавшего крупную школу физиологов. Цунц писал об этом опыте: «Я наблюдал проявления болезни бери-бери и ее постепенное развитие благодаря произведенному у меня в лаборатории опыту самоотверженного док-тора Мошковского, этот опыт поставлен им совместно с профессором Каспари и описан ими. После того как одностороннее питание привело к сильному упадку мышечной силы, к сильным нервным болям и неприятной сердечной слабости, опыт по настоянию врачей, наблюдавших доктора Мошковского, был прекращен и благодаря вытяжкам из шелухи зерен хлебных злаков и смешанному питанию удалось постепенно устранить проявления болезни». Однако еще в 1936 году Е.Ф. Дах сообщил, что доктор Мошковский продолжа-ет страдать от некоторых последствий своего опыта.

    Во всяком случае, этот опыт врача на себе относится к самым героическим из опы-тов в области учения о питании.

    Героическим, но в то же время и неэстетическим был опыт, который в 1916 году в Вашингтоне проделали профессор Джозеф Гольдбергер и его пятнадцать сотрудников.

    -

    Этот ученый, родившийся в 1874 году в деревне в Венгрии, в молодости уехал в Америку и учился там медицине. Уже в 1914 году он руководил отделением по изучению вопросов питания Общественной службы здравоохранения.

    Опыт, который исследователи поставили на себе, касался пеллагры. Сущность это-го заболевания, широко распространенного в Италии и в Америке среди беднейших слоев населения, была совершенно неясна. Не было известно, инфекционное ли оно, как пред-полагало большинство врачей, или же его следует относить к ряду недавно установленных авитаминозов [25]. Этот вопрос Гольдбергер и хотел разрешить: он собирался опроверг-нуть положение об инфекционном происхождении пеллагры. Он взял различный матери-ал, полученный от семнадцати больных пеллагрой: кровь, секрет из полости носа и зева, кожные чешуйки и даже неаппетитные выделения и прибавлял все это к пище, которой он и пятнадцать врачей питались в течение месяца. Явления пеллагры у них отсутствовали, чем и было доказано, что это не инфекционное заболевание.

    В настоящее время известно и отнюдь не является открытием, что не следует при-нимать ни чересчур горячей, ни чересчур холодной пищи и питья, так как это может вы-звать заболевания желудка. Частоту подобных заболеваний в Америке следует объяснять только привычкой населения поглощать большое количество напитков со льдом.

    Врач Антон Гейзер из Линца провел опыты, чтобы исследовать вопрос, и подверг себя экспериментам, не только обременительным, но и опасным. Он сообщает о них сле-дующее: «Супы температурой в 65–70 градусов вызывали уже сильные ожоги полости рта с болями: нагретый выше этой температуры суп было невозможно проглотить и приходи-лось выплевывать. Но, без сомнения, существуют люди, которые вследствие пониженной чувствительности слизистой полости рта и зева к высоким температурам могут принимать питье и пищу температурой более 70 градусов, не испытывая особой боли, а лишь ощущая приятное тепло».

    Число опытов врачей на себе в области питания изложенным далеко не исчерпыва-ется. Все они — если не говорить о витаминах — относятся к более ранней эпохе, так как на основные вопросы физиологии питания ныне в общем найден ответ, и они едва ли тре-буют значительных опытов на себе.

    Это же следует сказать и о других важных областях физиологии, в частности о ды-хании, которым врачи во времена прогресса химии много занимались, ставя и опыты на самих себе. Но эти эксперименты, поскольку они относились к нормальным условиям, нельзя назвать героическими. Врачи при этом часто пользовались аппаратом, описанным Джоном Хатчинсоном в 1852 году, — спирометром, позволяющим судить о емкости лег-ких, то есть о количестве воздуха, которое они в состоянии вместить.


     

    Сердечный катетер Форсмана

    Совершенно иным и безусловно героическим является опыт, проведенный в 1928 году немецким врачом, доктором Вернером Форсманом из Бад-Крейцнаха. Врач осущест-вил свой давно задуманный план. В основе его лежала поистине великая мысль — ввести через вену тонкую трубку, катетер, по направлению к сердцу, достичь правого предсер-дия, а затем и правого желудочка, чтобы извлечь из них кровь или произвести иные ис-следования в этих камерах сердца. Это была мысль, поистине более чем смелая, и осуще-ствление ее стало доказательством мужества, которое можно сравнить с проявлением высшего героизма.

    Понятно, что Форсман, поделившись замыслом с одним из своих друзей-врачей, встретил решительное сопротивление, так как при подобном эксперименте нельзя было предвидеть, как он окончится. Можно было себе представить, более того — надо было предположить, что сердце на прикосновение инородного тела и ощупывание внутренней стенки может ответить шоком и внезапно остановиться. Несмотря на это, Форсман насто-ял на своем [26]. Он сделал себе небольшой надрез вены у локтевого сгиба, взял очень

    -

    длинный катетер, изготовленный специально по заказу, и начал продвигать по направле-нию к сердцу, то есть по ходу тока крови в вене.

    Но катетер не дошел до сердца, так как коллега, ассистировавший при опыте, не позволил Форсману довести его до конца. У врача возникли серьезные опасения, и он не хотел брать на себя часть вины в случае, если эксперимент окончится печально. Такая точка зрения была вполне оправданной, и если бы произошло несчастье, врача, конечно, обвинили бы в соучастии и привлекли к ответственности. Все же Форсману при первом опыте удалось ввести катетер на расстояние 35 сантиметров, хотя он и не достиг сердца.

    Форсман, твердо уверенный в осуществимости своего замысла, не удовлетворился этим полууспехом и через неделю повторил эксперимент. На сей раз он не обращался к помощи коллеги, не желая, чтобы ему помешали, и хотел довести свой опыт до конца. Опыт прошел успешно. Катетер толщиной лишь в несколько миллиметров удалось ввести на расстояние в 65 сантиметров и тем самым достичь правой половины сердца. Форсман проводил свой опыт в рентгеновском кабинете и, включив рентгеновский аппарат, смог определить, куда дошел катетер. Впоследствии Форсман говорил, что при первом опыте, прерванном по настоянию коллеги, чувствовал себя вполне хорошо и при втором опыте у него также не было никаких неприятных ощущений. У него не было чувства, что он со-вершил нечто исключительное, хотя опыт все же был беспримерным. Но он говорил себе, что должен пренебречь опасностью и дерзать, чтобы тем самым значительно обогатить наши знания о сердце.

    Метод был впоследствии разработан, в чем Форсману особенно помогли два аме-риканских врача — Андре Корнан и Диккинсон Ричардс. В 1957 году эти три исследова-теля получили за свою деятельность Нобелевскую премию.

    В смелости этого опыта, разумеется, сомневаться не приходится. Пожалуй, найдут-ся люди, которые спросят себя, какой смысл в столь рискованном эксперименте. И в этом случае следует повторить всюду действительное положение: наука для того и существует, чтобы увеличивать наши знания и открывать истины. Многие, казалось бы, лишенные смысла эксперименты впоследствии приобретали глубокий смысл и приносили пользу че-ловечеству. В этом все дело, такова цель экспериментов и опытов на себе самом.

    Изобретенный Форсманом и разработанный американцами метод исследования сердца с помощью катетера очень скоро оказался полезным. Прежде всего таким образом смогли установить факты, до того неизвестные. Удалось извлечь из правой половины сердца некоторое количество венозной крови и исследовать ее, а также и вводить через катетер крохотный манометр и исследовать кровяное давление в самом сердце. Когда в то же время благодаря успехам медицины, новой техники наркоза, а позднее и изобретению аппарата для искусственного кровообращения появилась возможность оперировать на сердце, врачи смогли устранять врожденные пороки у синюшных детей и производить иные вмешательства, которые ранее даже не снились. Тогда лишь мы оценили по досто-инству катетеризацию сердца.

    Теперь появилась возможность, например, при оставшемся открытым отверстии в перегородке сердца простым способом определять качество крови как в правой, так и в левой половинах сердца. Для этого достаточно сначала ввести катетер в правую половину сердца, извлечь немного крови и исследовать ее, затем тут же, через отверстие в перего-родке, ввести катетер в левую половину сердца и извлечь небольшое количество крови также и оттуда. Тогда появилась возможность определить, в какой степени из-за дефекта в перегородке смешиваются венозная и артериальная кровь. На этом основании можно бы-ло определить, какова степень функциональных нарушений и насколько необходимо уст-ранить у ребенка врожденный порок сердца, чтобы дать ему здоровое, работоспособное сердце и тем самым, несомненно, продлить жизнь. Вот в этом и был смысл и значение эксперимента Форсмана, без сомнения, принадлежащего к важнейшим опытам на себе, какие только известны в истории медицины.

    -

    Кстати упомянем, что впоследствии были предложены методы исследования лево-го желудочка и левого предсердия путем катетеризации. Но это, естественно, лишь разви-тие мысли, высказанной Форсманом.


     

    Броун-Секар хочет омолодиться

    Среди многих тайн нашего организма, задача разгадки которых стояла перед фи-зиологами со времени возникновения этой дисциплины, были, как можно понять, и тайны, связанные с железами внутренней секреции, например со щитовидной и половыми желе-зами. На большинство таких вопросов нельзя было ответить на основании опытов на себе. Наконец, и для таких опытов существуют непреодолимые пределы. Человек не может удалить у себя щитовидную железу или позволить другому удалить ее, так как это по-влекло бы за собой гибель всего организма. Но что касается половых желез, то опыт на себе возможен. Он был проведен [27].

    Человеком, который его проделал, был француз Шарль Броун-Секар, физиолог, по-ставивший множество опытов, изучая состав крови, животное тепло, функции спинного мозга и прочее. В 1889 году, когда ему был 71 год, он доложил Парижской Академии наук об опыте проведенном на самом себе, который, когда стал достоянием общественности, вызвал необычайный интерес.

    Броун-Секар сделал следующее: он удалял у собак и кроликов половые железы, тотчас же, то есть свежие, растирал их с прибавлением небольшого количества воды, фильтровал жидкость и впрыскивал себе под кожу бедра кубический сантиметр этого экс-тракта. Так он делал раз в сутки на протяжении многих дней. Впрыскивание само по себе было безболезненным, затем появлялась незначительная боль, снова проходившая через несколько минут, но в течение некоторого времени снова появлялись боли, настолько му-чительные, что Броун-Секар по совету д'Арсонваля несколько изменил способ изготовле-ния экстракта. Новый способ был следующим: он убивал животных, немедленно удалял у них половые железы и относящиеся к ним соседние органы. Измельчал их и прибавлял к кашице столовую ложку глицерина. Через восемь часов он добавлял три столовые ложки дистиллированной воды, встряхивал смесь и фильтровал, так что получалась совершенно прозрачная жидкость, которая и применялась для впрыскивания. Впоследствии, начиная с 1892 года, он стал пользоваться не дистиллированной, а прокипяченной морской водой, так как установил, что жидкость, приготовленная таким образом, вызывала самые незна-чительные боли. Эту жидкость Броун-Секар и применял для опыта на себе самом.

    Броун-Секар прежде занимался этими вопросами и двадцатью годами раньше про-водил исследования о влиянии половых желез на нервную систему. Он предложил впры-скивать с целью омоложения в вены старых людей продукт, вырабатываемый мужскими половыми железами. У него неоднократно появлялось желание придумать что-нибудь пригодное для борьбы со старостью. Успех от впрыскивания себе этого экстракта вооду-шевил Броун-Секара, что нашло свое выражение в его докладе Академии наук:

    «8 апреля мне исполнилось 72 года. Мое общее состояние, которое ранее было превосходным, в течение последних 10–12 лет изменилось: с годами оно постепенно, но весьма значительно ухудшилось. До того, как я начал делать себе впрыскивания, я был вынужден садиться уже после получасовой работы в лаборатории. Но даже если я работал сидя, то через три или четыре часа, а иногда уже через два часа был без сил. Когда я, про-работав таким образом несколько часов в лаборатории, вечером приезжал домой, то (и это продолжалось уже несколько лет) был настолько утомлен, что вскоре после легкого обеда должен был ложиться в постель. Иногда я был обессилен настолько, что, несмотря на сильное желание спать, которое мне не давало даже прочитать газету, засыпал только че-рез несколько часов. На второй и особенно на третий день после начала впрыскиваний все изменилось, и ко мне возвратились по крайней мере все те силы, какими я обладал много лет ранее. Научная работа в лаборатории в настоящее время очень мало утомляет меня. К

    -

    большому удивлению ассистентки, я могу теперь часами работать стоя, не чувствуя по-требности сесть. Бывают дни, когда я после трех-или четырехчасовой работы в лаборато-рии сижу после ужина более полутора часов над своими научными трудами, хотя я не де-лал этого в течение последних двадцати лет».

    Броун-Секар как физиолог, естественно, пытался объяснить благоприятное дейст-вие впрыскивания. Он связывал улучшение с укреплением костного мозга и нервной сис-темы.

    «Я теперь могу, не напрягаясь и не думая об этом, чуть ли не бегом подниматься и спускаться по лестнице, как делал до шестидесяти лет. На динамометре (силомере) я уста-новил несомненное увеличение своей мышечной силы. Так, после двух первых впрыски-ваний сила мышц предплечья возросла на 6–7 килограммов сравнительно с прежним со-стоянием. У меня значительно улучшились также пищеварение и выделение шлаков, хотя количество и состав пищи, ежедневно принимаемой мной, не изменились. Умственный труд для меня теперь также значительно легче, чем был в течение ряда лет, и я в этом от-ношении наверстал все утраченное мною».

    Столь ободряющие результаты частично, без сомнения, были плодом самообмана, то есть самовнушения. Броун-Секар и сам это знал. Но все же оставалось достаточно фак-тов, чтобы внимание не только широкой публики, но и специалистов было привлечено к этому опыту борьбы со старостью. Сообщения Броун-Секара были с радостью встречены во всем мире. Тоска человека по омоложению, по борьбе с проявлениями дряхлости стара, как мир, и непреходяща. Что метод Броун-Секара не мог распространиться, нам ныне вполне ясно. Он непригоден, чтобы утвердиться в медицине надолго. Заменить его при-званы другие методы. Но как бы ни было, опыт парижского врача на себе самом является незабываемой сценой из истории медицины и даже более того: это явно первый опыт гор-монотерапии, и если впоследствии возможности лечить были необычайно сильно разра-ботаны и приводили к ценнейшим результатам, то нельзя упускать из виду, что Броун-Секар был первым ученым, который высказал такую мысль и пытался ее осуществить на деле.

    Воронов, который вписал и свою главу в книгу о борьбе со старостью, ценил Бро-ун-Секара как основателя истинной органотерапии, применения эндокринных препаратов с лечебными целями. Но он не придавал значения методу органотерапии как таковому. Неправильность его воззрений вскоре удалось доказать.


     

  7. «ПОТЕРПЕВШИЙ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ» ПЕРЕСЕКАЕТ ОКЕАН

    До сих пор речь шла об опытах искусственного голодания. Они занимали психоло-гов постольку, поскольку были связаны с практически важными проблемами. Действи-тельно, судьба шахтеров, оказавшихся замурованными под землей в результате катастро-фы (вспомните известную сцену из романа «Жерминаль» Э. Золя), драматические случаи с потерпевшими кораблекрушение — все это ставило на повестку дня вопрос: долго ли может прожить человек без пищи и воды? Что происходит в таком случае с его организ-мом? Вопрос вовсе не праздный. Решение его помогло бы выяснить ряд моментов, свя-занных со спасательными работами под землей, с оснащением спасательных судов. По-этому различные исследования в этой области, в том числе и опыты на себе, имели вполне определенное практическое значение.

    Последнее время органы здравоохранения, обслуживающие морские ведомства, уделяют большое внимание делу помощи потерпевшим кораблекрушение. Мореплавание насчитывает в своей многовековой истории тысячи и тысячи жертв. Во время второй ми-ровой войны, например, только с английской стороны потерпели бедствие на водах 27 ты-сяч человек, из которых удалось спасти лишь две трети. Людские потери при катастрофах в открытом море, таким образом, были велики. Это заставило Британский совет по делам исследований в области медицины вплотную заняться проблемами, связанными с оказа-

    -

    нием помощи терпящим бедствие в море и уменьшить связанные с этим человеческие жертвы. Перед советом встало много вопросов, которые можно было решить лишь путем исследований, экспериментов. Раньше, например, считали, что истощение сил и гибель человека, плывущего или находящегося длительное время в холодной воде, вызываются именно сильным охлаждением организма. Это мнение не подтвердилось. Из 40 человек, потерпевших кораблекрушение и пробывших в ледяной воде более часа, 31 остался в жи-вых, и только 9 скончались вскоре после того, как их спасли. При температуре воды в 10 градусов Цельсия и выше смерть от охлаждения не была зарегистрирована ни разу. Суще-ственную роль при этом играет теплая одежда: в воде она точно так же защищает от холо-да, как и на суше.

    Самым же главным при спасении потерпевших кораблекрушение является, конеч-но, своевременный спуск спасательных судов, на которые больше всего рассчитывают пассажиры и команда тонущего корабля [28].


     

    Доктор Линдеман

    В одной из английских публикаций, богато иллюстрированной примерами, приво-дился такой случай. Спасательное судно в течение семи недель блуждало в Атлантиче-ском океане. Однако, несмотря на все трудности и лишения этого рейса, из 23 человек умер лишь один. Там же рассказывается о трагической судьбе экипажа, блуждавшего в океане 77 дней. 19 человек погибло, и только один был подобран в совершенно истощен-ном состоянии.

    Но как бы ни были интересны наблюдения такого рода, они не могут ответить на некоторые вопросы, занимающие ученых и моряков. Намереваясь восполнить этот про-бел, немецкий врач Линдеман предпринял два плавания в условиях, воспроизводящих об-становку потерпевшего кораблекрушение.

    Один в лодке он в течение многих недель плыл в океане, не принимая чьей-либо помощи. Он ставил своей целью изучение физиологических трудностей и стихийных опасностей, угрожающих человеку в подобной обстановке, а также телесных и психиче-ских последствий столь неестественного для человека образа жизни.

    Доктор Ханнес Линдеман родился в Сандерслебене (Ганновер) в 1922 году. После окончания медицинского факультета при университете в Гамбурге он принял должность врача на одном предприятии в Либерии. Там у него и зародился впервые интерес к рас-сматриваемой проблеме, причем он решил провести опыты на себе.

    В свое первое путешествие Линдеман пустился в октябре 1955 года. Отплыл он на лодке-пироге, широко распространенной в Африке: выдолбленный древесный ствол дли-ной в 7 метров 70 сантиметров и шириной 76 сантиметров. На этом суденышке, отнюдь не приспособленном для путешествий по океану, он прошел под парусом от западного побе-режья Африки до острова Гаити за 119 дней. Во время своей экспедиции Линдеман собрал большой материал, который намеревался использовать для задуманного им главного пу-тешествия. Вот что писал автор о своем первом опыте:

    «Подведя итоги первого путешествия, я остался не удовлетворенным. Мне не уда-лось решить проблему, связанную с моральным состоянием потерпевшего кораблекруше-ние. Во время плавания я неоднократно оказывался на грани отчаяния, особенно однажды, когда во время шторма лодка лишилась руля и обоих плавучих якорей».

    В 1956 году Линдеман начал готовиться ко второму опыту. Из первого путешест-вия он извлек очень важный урок: моральный фактор столь же, если не более, важен, сколь и физическая подготовка, здоровье человека. Если человек отчаивается, впадает в панику, которая обычно опережает катастрофу, он становится жертвой душевного надло-ма и теряет способность действовать трезво. «Основная опасность, — писал Линдеман, — в самом человеке, очень многое зависит от его душевной стойкости. Это относится преж-де всего к полярным экспедициям и к будущим космическим полетам. И конечно же,

    -

    главная надежда потерпевшего кораблекрушение — это его лодка, независимо от того, из резины или дерева она сделана».

    Полгода продолжалась подготовка ко второму плаванию через океан. Прежде всего Линдеман обратился к трудам известного берлинского психолога Иоганна Шульца. Шульц рекомендует самовнушение как важный компонент терапии и средство повышения работоспособности человека. Самотренировки, закалка собственной воли — этот лейтмо-тив теории Шульца был очень важен для Линдемана. «По три раза в день я вколачивал се-бе в голову: „Я этого добьюсь!“, „Не сдаваться!“ — этот лозунг послужил мне моральным

    „спасательным кругом“ в тот 57-й день путешествия, когда лодку опрокинуло и я должен был девять часов бороться со штормом, лежа на ее днище. Только под утро мне удалось поставить ее на киль. Провести девять часов, цепляясь за крохотную, скользкую калошу, когда тебя качают шести-девятиметровые волны, налетают безжалостные шквалы, бешено завывает ветер — такое требует, пожалуй, большего, нежели обычной воли к жизни».

    С основами этой моральной закалки он познакомился при изучении принципов са-мовнушения. Параллельно шла техническая подготовка плавания: выбор и оснащение лодки. В конечном итоге от этого зависела судьба экспедиции, это был вопрос жизни или смерти путешественника. Линдеман слишком хорошо помнил свои ошибки по первому путешествию, для того чтобы повторять их.

    Исходным пунктом на этот раз он выбрал Лас-Пальмас, восхитительный уголок на Канарских островах, привлекающий своей живописной прелестью массу иностранцев.

    Линдеман решил использовать для путешествия складную лодку, вес которой был 55 фунтов. Что касается груза, то он состоял из 17 фунтов съемочной аппаратуры и пле-нок, 18 фунтов экипировки, 200 фунтов съестных припасов и напитков. Сам Линдеман ве-сил почти 200 фунтов. Теперь о такелаже. Лодка была оснащена обычным основным и двумя косыми парусами. Эта складная лодка прекрасно выдержала все трудности далеко-го путешествия. Когда Линдеман достиг Больших Антильских островов, лодка выглядела почти как новая, если не считать нароста из ракушек на бортах и донной части. Возможно, положительные качества судна определялись еще и тем, что оно было короче пироги, в которой Линдеман совершил первое путешествие. Длина его составляла только 17 футов (немногим более 5 метров).

    Как и год назад, путешествие началось осенью: Линдеман поднял парус 20 октября 1956 года. Сначала все шло благополучно. В первый день плавание напоминало обычную прогулку на небольшом судне под парусами. Однако уже на следующий день обнаружи-лось, что защитное покрывало не выполняет своей задачи. Линдеман собственноручно сделал его водонепроницаемым, но материал все же намокал от соленых брызг. Просо-чившаяся вода достигала колен. Несмотря на прорезиненную одежду, Линдеман промо-кал. А тут еще беда: должно быть, кожа оказалась слишком чувствительной к химикали-ям, которыми он пропитал покрывало. Все тело горело, словно облитое кипящей смолой. Хотелось повернуть обратно, но Линдеман отбрасывал эту мысль, повторяя про себя: «Я должен это сделать, я хочу этого добиться».

    Наконец, нужно было подумать о еде. Ведь в день отплытия он ограничился лишь завтраком, который приготовили ему друзья. Таким образом, в активе путешествия уже был своего рода небольшой эксперимент: 36 часов без пищи и воды. Вечером Линдеман пытался отогнать все мысли, пытался не думать ни о чем, кроме сна: вздремнуть, вздрем-нуть, восстановить силы для грядущего дня.

    Но это оказалось непростым делом. Вначале надо было овладеть искусством дер-жать управление и следить за курсом сквозь дрему, сквозь сон. Вскоре он добился некото-рого успеха: засыпал на несколько секунд, на минуту — и просыпался снова, чередуя сон и бодрствование. Так прошла ночь. Земля давно исчезла за горизонтом, человек остался один.

    -

    По предположениям Линдемана путешествие должно было занять 70 суток (впо-следствии правильность этого расчета подтвердилась). День проходил в заботах о том, чтобы вычерпать воду из лодки, просушить мокрую одежду. Это тоже было болезненным делом. Если ладони успели огрубеть от работы в ходе подготовки к плаванию, то кончики пальцев сохранили прежнюю чувствительность, и кожу безжалостно разъедала соленая вода.

    В течение первой недели Линдеман врастал в новую жизнь, изучал неожиданности и сюрпризы, которые она преподносила. Он научился дремать ночью, удерживая руль но-гами, чтобы лодка не отклонялась от направления, указанного компасом.

    Вначале погода не баловала путешественника. Потом наступило улучшение, и он, конечно, радовался солнцу: можно было сушить мокрое белье, позволить себе небольшую гигиеническую процедуру. Он укладывал рулевое весло поперек лодки и начинал разо-блачаться. Снимал костюм для гребли, прорезиненные вещи, шорты, свитер, нижнюю ру-башку, развешивал насквозь промокшие вещи на вантах мачты и с удовольствием под-ставлял тело теплым лучам южного солнца. Просушивалась и подушка для сидения. Пе-ред тем как одеваться, пудрил белье тальком. Иногда засыпал днем.

    Как-то случайно нашел в лодке бутылку апельсинового сока: видимо, подсунул, провожая, один из друзей. Или вдруг обнаружил однажды на мачте кузнечика. Появились новые заботы: чем кормить насекомое в открытом море?

    Всю первую неделю Линдеман питался консервами, чтобы облегчить тем самым вес лодки. Позднее он смог изменить свое меню, но вначале это были лишь консервы, до-полняемые парой апельсинов и несколькими дольками чеснока. Были на борту и запас бу-тылок пива и консервированное молоко. Одним словом, о голоде пока думать не приходи-лось.

    В начале второй недели Линдеману пришлось искать защиты от палящих лучей солнца. Он устанавливал паруса так, чтобы все время находиться в тени, и обрызгивал по-лотнище соленой водой. Однажды, видимо привлеченная тенью судна, подплыла совсем близко небольшая рыба. Между прочим, дно лодки было окрашено в красный цвет, что, вероятно, отпугивало крупную рыбу, в том числе и акул. Причин такой цветобоязни Лин-деман не знал.

    Стоило только усилиться ветру, как волны начинали захлестывать через верх. Спа-сения от этого бедствия не было. Впоследствии Линдеман отмечал, что в портативной лодке так же трудно избавиться от воды, как мотоциклисту спастись от дорожной пыли. На удочку, прикрепленную к боту, удалось поймать дельфина. Линдеман убил его ножом, выпил кровь, затем съел печень. Часть своего трофея отложил на следующий день. Таким образом, потребность организма в витаминах была временно удовлетворена.

    А ветер между тем все усиливался. Пришлось спустить паруса. Закрепив руль, Линдеман плашмя улегся на дно. Внезапно лодку окатила огромная волна. Надо было не дать судну опрокинуться; он с трудом начал вычерпывать воду. Вечером, когда пошел дождь, Линдеман набрал питьевой воды. Залпом выпил больше литра, оставил немного про запас в алюминиевой фляге. Потом вдруг что-то случилось с часами — перестали за-водиться. Хорошо еще, что продолжал ходить хронометр. Но непогода миновала, и снова появилось солнце. Линдеман просушил вещи, измерил в спокойной обстановке пульс: 48 ударов в минуту. А вчера и позавчера ночью было 34. Линдемана — «жертву корабле-крушения» сменил Линдеман-врач, ибо проводившийся опыт носил научный характер.


     

    Встреча с акулами

    О чем может думать врач, проводящий на себе опыт такого рода, как это сделал Линдеман? Все зависит, конечно, от индивидуальных особенностей человека. Линдеман был оптимистом. Задолго до окончания плавания, находясь в открытом море, он уже вы-нашивал планы нового путешествия.

    -

    Была у него и своя заветная мечта — об этом он тоже думал: завести ферму где-нибудь в тропиках. Лишь один предмет совершенно не занимал Линдемана: это женитьба (кто знает, может, мысли о ней остались на берегу). Но даже во сне, по-настоящему во сне, а не в моменты галлюцинаций и миражей, эротические чувства не беспокоили путе-шественника. Он мечтал скорее о хорошем столе, особенно о сладостях, о пирожных с кремом.

    Воскресенье, 11 ноября, 23-й день путешествия. Минувшие сутки не порадовали ничем. Море превратилось в сущий ад, лодке грозила опасность гибели. А в воскресенье, чуть только погода улучшилась, Линдеман уже мечтал о кофе с пирожными, которым на-слаждаются счастливцы на берегу. Ему казалось, что он слышит звон колоколов своей родной деревни.

    К лодке приблизилась стая рыб, целое полчище. Одну из них, которая подошла со-всем вплотную, ему удалось поймать. Разрывая зубами сырое мясо, Линдеман заметил, что десны кровоточат. Ему было прекрасно известно значение этого симптома. Не теряя времени, он достал коробку с витаминами. Поэтому он был очень рад, когда на приманку клюнул дельфин. К сожалению, дельфин был не один. За ним следом к лодке близко по-дошла акула. Линдеман уже видел себя вместе с лодкой и снаряжением в пасти морского разбойника, когда акула, очевидно испугавшись этой встречи не меньше человека, нырну-ла и исчезла в глубине.

    На следующий день Линдеман снова встретился с акулой. Рыба была в двух футах от лодки. Собрав все силы и мужество, Линдеман ударил акулу веслом по голове. Но удар не произвел на рыбу ни малейшего впечатления. Она еще некоторое время держалась ря-дом с лодкой и только потом сочла нужным удалиться.

    30-й день встретил путешественника отвратительной погодой. Мгла окутала море, устрашающе сверкали молнии, грохотал гром, непрерывно лил холодный дождь. Каждые две минуты приходилось вынимать карманный фонарь, чтобы свериться с компасом. Линдеман чувствовал себя усталым и жалким. Распухло и болело поцарапанное колено. Уж не занес ли он в рану инфекцию? Пришлось достать шприц и сделать инъекцию пени-циллина.

    Наконец буря затихла. Линдеман выудил из воды бутылку, вероятно болтавшуюся по волнам уже несколько недель. Она вся была облеплена крабами. Вскрывая панцири, Линдеман начал осторожно, чтобы не повредить слизистую полость рта, поедать малень-кие тельца. Но как ни силен был голод, в первую очередь хотелось спать. Ночь слишком изнурила его. Желание было просто непреодолимым. Он понял, что если не выспится, то уже не сможет выдержать такой шторм вторично. Внезапный шквал мог перевернуть лод-ку — в этом заключалась главная опасность.

    Следующая ночь была неспокойной. Опять штормило, опять была гроза с пролив-ным дождем. Линдеману приходилось все время откачивать воду. А потом случилось то, чего он боялся: был потерян руль. Выше уже говорилось, что Линдеман научился в полу-сонном состоянии управлять ногами. Но сейчас он настолько хотел спать, что не заметил, с каким трудом стал подаваться рулевой трос. А затем руль вдруг сорвало.

    Это моментально отрезвило врача, и он бодрствовал до утра. Лодку несло как по-пало, заливало водой. Руки были изранены и кровоточили. Мерещилось, что защитное по-крывало вдруг начинает говорить человеческим голосом. Все чувства обострились и при-шли в какое-то странное состояние. Линдеман не только разговаривал с самим собой, с парусами или реями; ему казалось, что звуки, которые раздаются вокруг, исходят от неви-димых людей.

    Когда шторм, наконец, утих, Линдеман занялся установкой запасного руля. Зажал баллер руля между ног и, придерживая перо правой рукой, не раздеваясь, спустился в во-ду. Было не холодно, но мешали сильные волны. Одна из них неожиданно накрыла его с

    -

    головой как раз в тот момент, когда он перекладывал перо руля из правой руки в левую. Руль выскользнул.

    Не растерявшись, Линдеман нырнул, к счастью — удачно. В конце концов поста-вить и закрепить руль ему удалось, хотя это и стоило огромных усилий.

    И вот снова засияло солнце, стали появляться морские птицы. На горизонте на рас-стоянии полумили показалась большая коробка, конечно, корабль. Ближе, ближе... Обо-гнул лодку. Линдеман приветственно помахал рукой, показывая, что у него все в порядке. На мостике столпились люди. Один из офицеров поднес ко рту мегафон и спросил, не хо-чет ли хозяин лодки подняться на борт. Линдеман, поблагодарив, отказался. Отвечая на дальнейшие вопросы, он назвал себя, сообщил, что вышел из Лас-Пальмаса и направляет-ся в Сент-Томас. Решительно отклонил все любезные предложения моряков сделать для него что-либо, не принял никаких продуктов. Он лишь попросил сообщить ему точное ме-стонахождение. Когда оно было вычислено, путешественник с удовлетворением узнал, что расчеты правильны и он уже проделал половину пути. Убедившись, что Линдеман ни в чем не нуждается, торговый корабль под голландским флагом продолжал свой путь.

    В последующие дни ничего особенно примечательного не случилось. Линдеман плыл уже семь недель. Со всех сторон его овевали жестокие ветры. На теле не было живо-го места. Болело все: колени, локти, плечи; он превратился прямо-таки в ревматическое бюро прогнозов. Он настолько устал, что уже не мог идти под парусами ночью. Опять бе-седовал с таинственными голосами, опять мечтал о пище, которую получит, достигнув цели, о хорошей пище: белом хлебе, масле, швейцарском сыре, ветчине, а на десерт — яб-лочном муссе, бисквитах и шоколаде. Но вкусней всего, конечно, пирожные с кремом — жаль, их нет в тропиках.

    К началу девятой недели опять начались неполадки с рулем. Пришлось собрать все силы, чтобы не потерять курса.

    Снова встретился на пути корабль. Когда в темноте Линдеман увидел красный, по-том зеленый огонек, он сперва не разобрал, что это такое. Потом различил очертания суд-на. Казалось, оно движется прямо на лодку. Просигналил на всякий случай фонарем. Это-го, по-видимому, не заметили. Корабль прошел мимо и вскоре исчез из поля зрения.

    Человеку, очутившемуся на месте Линдемана, смертельно уставшему после бес-сонной ночи, одинокому, ничтожные события могут доставить большую радость. Южная птица, пролетевшая над лодкой, вызвала у путешественника такой прилив бодрости и во-одушевления, что он приветствовал ее громким «ура». Вскоре он опять встретился с суд-ном, большим танкером, и опять его спрашивали, не нужно ли чего-нибудь, и он опять от-казался от какой бы то ни было помощи.

    Ночью в полусне галлюцинирующее воображение нарисовало ему встречу с да-вешним танкером. Матросы спустили шлюпку, в нее спрыгнул молодой негр и поплыл ему навстречу. Внезапно откуда-то вынырнула черная лошадь и увлекла шлюпку за собой. Он очнулся: лошадь исчезла, превратившись наяву в бешеный порыв шторма. Волны не-милосердно обрушивались на лодку, не хватало воздуха для дыхания. Лодка опрокину-лась, Линдеман очутился в холодной воде. По звездам определил время: было около девя-ти вечера.

    Так в воде он и дожидался рассвета, держась за лодку. С наступлением утра суде-нышко удалось перевернуть, забраться в него и определить размеры ущерба. Мачта была сломана в нижней части, дрейфовый якорь исчез. Море поглотило весь запас консервов, за исключением одиннадцати банок сгущенного молока, привязанных в мешке к мачте. Во-донепроницаемый фонарь, к счастью, уцелел и работал, зато две фотокассеты и обе «Лей-ки» погибли. Не помогло и то, что они были привязаны к лодке. Были смыты все запасные части, предметы личного туалета и многое другое. Парус был весь порван и спутан. Уда-стся ли поставить его теперь? Вышел из строя драгоценный хронометр, исчез хороший

    -

    нож, остался лишь старый, кривой и тупой. Но герой говорил себе: «Я жив и здоров, о ка-ких сожалениях может быть речь?»

    Следующей ночью лодка опять опрокинулась, однако ему довольно быстро уда-лось поставить ее на киль. А шторм продолжал бушевать, и море казалось кипящим адом.

    Временами Линдемана охватывала смертельная усталость. В душе появлялась аб-солютная пустота, не было ни одной мысли, все вокруг затихало, хотя на самом деле ревел шторм. Но лодка держалась, и он знал: на нее можно положиться, она не выдаст, она сильней всех шквалов и волн. Повторяя это себе снова и снова, врач боролся с душевной слабостью, с надвигавшимся отчаянием.

    Наступило рождество. 24 декабря — шел 66-й день путешествия — Линдеман по-лучил настоящий рождественский подарок: он увидел ласточек. Да, да, береговых, сухо-путных ласточек. Для него это была большая радость. Весь день он не смыкал глаз. Руль был сломан, приходилось управлять веслом. Мучил ревматизм в плече, заставляя все вре-мя перекладывать весло из одной руки в другую. Опять начались галлюцинации. В небе возникали огни — уж не Сент-Джонс ли это на Антигуа, одном из Малых Антильских островов?

    Или вдруг появлялся тот мальчик-негр в резиновой лодке... Но возвращалось трез-вое сознание, и он видел: земли все нет и нет. Не оставил ли он Антилы в стороне? Ведь, по расчетам, земля должна быть совсем близко!

    28 декабря был его день рождения. Но Линдеман не думал об этом. Он думал о пи-рожных и о том, что вот уже долгие три недели он сидит в мокрой одежде, да что там в мокрой — вернее сказать, прямо в воде.

    А на другой день на горизонте показались тени облаков. Линдеман не мог сдержать радостного крика. Ура! И в самом деле, на следующий день, 30 декабря, то есть на 72-й день путешествия, перед ним встал на горизонте остров. Это была пустынная голая скала, а к северу от нее виднелся остров. Очертания суши подсказали ему правильный курс на филиппсбургскую гавань Сан-Мартин.

    И вот лодка входит в порт. Падают тяжелые капли дождя. Все дышит спокойстви-ем и тишиной. Пышная зелень тропиков, красные крыши разноцветных домов. Близился вечер, когда Линдеман причалил к пирсу. Цель была достигнута. У него дрожали колени и плохо слушались отвыкшие от ходьбы ноги.

    Да и чему удивляться — ведь человек 72 дня не ступал на сушу. Наконец-то он сможет получить то, о чем так долго мечтал: кофе с пирожными.


     

    Значение эксперимента Линдемана

    Оценивая значение своеобразного опыта, который произвел над собой Линдеман, надо учитывать следующее. Условия, в которых оказывается обычно потерпевший кораб-лекрушение, отличаются, конечно, от экспериментальных условий путешествия Линдема-на, хотя в каждом отдельном случае обстановка своеобразна. Очень многое зависит от ос-нащения спасательного судна, от его конструкции, от запасов продовольствия, от психи-ческого склада и морального состояния человека, от его одаренности, умения и знаний.

    Психическая нагрузка в эксперименте Линдемана была нелегкой, и у него часто бывал повод к отчаянию. Достаточно вспомнить, как он проводил в воде долгие часы, це-пляясь за свою скользкую маленькую опрокинутую «калошу», а на голову в это время об-рушивались волны высотой с трехэтажный дом. Нужно было обладать большой волей к жизни, чтобы не отчаяться, не ослабеть, не сдаться.

    Потом бессонница, привычка к укороченному сну. Линдеман доказал, что при оп-ределенных обстоятельствах достаточно нескольких минут сна, чтобы сохранить жизнь и силы для борьбы.

    Без патетики и преувеличений суммировал Линдеман физиологическую сторону своего опыта. Конечно, «кораблекрушение» было «добровольным». Не внес автор ничего

    нового и в проблему утоления жажды. Он не пил морской воды; связанное с этим иссуше-ние организма и установление допустимой степени его для человека не были предметом опыта. Но проблема питания обогатилась в физиологическом отношении. Линдеман пока-зал, что потерпевшему кораблекрушение заполучить в день килограмм рыбы вовсе не так уж трудно. А килограмм рыбы — это около 1000 калорий. Для нормального, здорового человека такого количества калорий в сутки недостаточно. Однако оно надолго предот-вращает истощение, хотя человек, конечно, теряет значительную часть веса (как это слу-чилось с Линдеманом после потери запаса консервов).

    Проблема здоровья во время путешествия почти отсутствовала. Опыт Линдемана показал, что опасность охлаждения организма в морях тропического пояса невелика. Ни постоянно мокрая одежда, ни многочасовое пребывание в холодной воде не вызвали у Линдемана простуды. Зато с пищеварением при столь скудной и очень концентрирован-ной диете дело обстояло явно неблагополучно, постоянно мучил ненормальный стул.

    Опыт Линдемана возбудил большой интерес общественности, а в научном мире вызвал дискуссию о целесообразности и смысле таких экспериментов.

    Врач, который пишет об этом опыте, должен признать, что в нем есть что-то не-обыкновенное, захватывающее, ведь риск для жизни экспериментатора был так велик! В наш век мощного развития техники можно было, даже пользуясь такой же маленькой лод-кой, сделать рейс относительно комфортабельным и безопасным. Линдеман не пошел по этому пути и решил опереться на одну только человеческую волю. Это самое главное в оценке опыта, хотя и другие результаты физиологического и психологического порядка также представляют определенную ценность. Опыт Линдемана занимает достойное место среди других экспериментов, произведенных на себе современными врачами.


     

  8. «УТОПЛЕННИКИ» И «УДАВЛЕННИКИ»

    Путешествие доктора Линдемана через океан на лодке-одиночке, несомненно, от-носится к категории опытов на самом себе. Однако, имитируя условия, в которых может оказаться потерпевший кораблекрушение, Лиидеман не брал одного: опасности захлеб-нуться. Проблемы утопления и удушения дали пищу для опытов, проводившихся другими врачами, причем они доходили до предела подобного эксперимента. В учебнике известно-го специалиста в области судебной медицины Эдуарда Хофмана упоминается о враче Флеминге, который сжимал себе артерии на шее до тех пор, пока не впадал в сомнамбу-лическое состояние, достигая как бы первой стадии удавления, предшествующей смерти от удушья. Смертельный исход такого эксперимента исключен, потому что в момент по-тери сознания пальцы автоматически разжимаются, прекращается давление на глотку.

    В 1905 году появилось сообщение об аналогичном опыте французского врача Ни-колауса Миновици. Лежа в кровати, он в течение нескольких секунд сдавливал себе шей-ные сосуды. Сначала глаза застилало пеленой, пропадало зрение — это было сигналом, что сейчас он должен потерять сознание. Дыхание прекращалось, но оно восстанавлива-лось немедленно после того, как освобождались артерии на шее.

    Другой опыт воспроизводил незавершенное повешение. К потолку был приделан блок, через который перекидывался шнур диаметром в 5 миллиметров. На одном конце его завязывалась петля. Миновици надевал ее на шею, ложился на пол на левый бок на матрац и тянул правой рукой за свободный конец шнура, воспроизводя повешение. Даже слабое затягивание петли вызывало соответствующие явления: лицо наливалось кровью, затем становилось багрово-синим, перед глазами плыли огненные круги, появлялся шум в ушах.

    От «предварительных» опытов Миновици перешел к основной цели исследования; изучил на себе полный механизм повешения. С