«Естественный» перевод: лингвистические проблемы

  Главная      Учебники - Лингвистика     Введение в прикладную лингвистику (Баранов А.Н.) - 2001 год

 поиск по сайту

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

содержание   ..  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  ..

 

 

1.3.

«Естественный» перевод: лингвистические проблемы

Несколько огрубляя истинное положение вещей, можно утверждать, что лингвистические сложности перевода с одного языка на другой объ­ясняются особенностями семантики, синтактики и прагматикиязыковых выражений языка-источника (L1) и языка-цели (Ьг).

Разберем суть этих проблем на примерах.

1.3.1.1. Семантика: различия в категоризации. Известно, что стандартное членение суток на временные отрезки, зафиксированное в русском язы­ке, отличается от членения суток, принятого в немецком и английском языках (в которых, кстати, нет особого слова для обозначения поня­тия «сутки»). Если в русском языке сутки членятся на четыре отрезка (утро, день, вечер, ночь), то в немецком представлены пять временных разграничений: Morgen «утро», Vormittag букв, «предполуденное время», Nachmittag букв, «послеполуденное время», Abend «вечер», Nacht «ночь»2). Таким образом, русское предложение Встретимся сегодня вечеромможет быть в принципе переведено на немецкий язык и как Wir treffen uns heute nachmittag «Встретимся сегодня в послеполуденное время» и как Wir treffen uns heute abend «Встретимся сегодня вечером». Только обращение к контексту позволяет выбрать адекватный вариант перевода. Членение суток, представленное в английском языке, отличается как от русского, так и от немецкого. Говорящие по-английски делят сутки на три части:morning «утро», afternoon «послеполуденное время», evening «вечер» (после которого опять наступает утро). «Что касается слов day и night, то они обозначают уже иное деление суток, не на три, а на две части: светлую (day) и темную (night)» [Бархударов 1975, с. 89-90].

Подобные случаи, на наш взгляд, в наименьшей степени попадают в сферу компетенции собственно теории перевода. Они скорее должны описываться в рамках контрастивной лингвистики. В теоретическом смы­сле эта проблематика активно разрабатывалась в трудах представителей европейской и американской ветвей неогумбольдтианства, отстаивавших тезис о неповторимом своеобразии «картины мира», зафиксированной в каждом языке3). Ср. также замечание А. Вежбицкой, что даже столь близкие в культурном, генетическом и ареальном плане языки, как ан­глийский и французский, существенно различаются по фиксированному

2)Mittag «полдень» в обычном случае воспринимается не как временной интервал, а как точка.

3) См. в первую очередь [Weisgerber I962; Gipper 1972; Уорф 1960а; Уорф 19606].

в лексике способу членения мира на означенные фрагменты [Wierzbicka 1996, р. 15]. Практическое решение проблемы несовпадения отдельных слов по объему значения в разных языках и связанных с этим различий в сочетаемости должны взять на себя двуязычные словари. В настоящее время ведутся работы по составлению компьютерных словарей, фикси­рующих все подобные случаи4).

1.3.1.2. Семантика: грамматические различия. Среди межъязыковых раз­личий, обусловленных несовпадениями в организации языковой струк­туры, в первую очередь значимыми для теории перевода могут оказаться грамматические различия. Наиболее известный пример в этой области принадлежит Р.О.Якобсону [Якобсон 1985в]. Ссылаясь на Боаса, Якоб­сон подчеркивает, что грамматическая структура (в отличие от структуры лексикона) определяет те значения, которые обязательно выражаются в данном языке. В качестве примера он приводит английское предложе­ние / hired a worker, которое не может быть точно переведено на русский язык без дополнительной информации. Поскольку в русском языке ка­тегории глагольного вида и фамматического рода имен существительных не могут остаться невыраженными, при переводе этого предложения мы вынуждены сделать выбор между нанял и нанимал, с одной стороны, и между работника иработницу — с другой. При обратном переводе соответствующей русской фразы (безотносительно к тому, какой из воз­можных вариантов Я нанял/нанимал работника/работницу был выбран) нам опять потребовалась бы дополнительная информация, так как «рус­ский перевод этой фразы не дает ответа, нанят ли этот работник до сих пор или нет (перфектное и простое время), был ли этот работник (ра­ботница) какой-то определенный или неизвестный (определенный или неопределенный артикль). Поскольку информация, которой требуют ан­глийская и русская грамматические структуры, неодинакова, мы имеем два совершено разных набора ситуаций с возможностью того или иного выбора; поэтому цепочка переводов одного и того же изолированного предложения с английского языка на русский и обратно может привести к полному искажению исходного смысла» [Якобсон 1985 в, с. 365]. Ср. ме­тафору С. О. Карцевского, уподоблявшего ситуацию обратного перевода многократному обмену валюты по невыгодному курсу.

В самом общем виде проблему передачи фамматических категорий можно представить следующем образом: в языке L] есть некая фаммати-ческая категория, а в языке Ьг нет, и наоборот. Например, в английском языке есть категория определенности-неопределенности, выражаемая ар­тиклями, а в русском нет. Означает ли это, что этой категории всегда должен быть найден некоторый, не обязательно фамматический, аналог при переводе с английского на русский? Это разумно делать только в том

4) Ср. для английского и французского языков [Fontenelle 1997].

случае, если значение грамматической категории оказывается коммуни­кативно значимым. Например, словосочетание on the table в зависимости от ситуации может переводиться и как на столе, и как на этом столе.

В обратном случае, например, при переводе с безартиклевого язы­ка на языки, использующие артикли, при отсутствии коммуникативной значимости постановка артиклей регулируется стандартными фаммати-ческими правилами, которые могут отличаться от языка к языку. Напри­мер, русское предложение Он студентпереводится на немецкий язык как Er ist Student (без артикля вообще), а на английский Не is a student (с неопределенным артиклем).

1.3.1.3. Семантика: грамматические различия как фактор метафоризации. Чи­сто фамматические категории могут «лексикализироваться», т. е. осмы­сляться как содержательно значимые, ср. указание Якобсона на то, что Репина в свое время удивил тот факт, что немецкие художники изо­бражают фех в виде женщины (die Stinde). Русская смерть — старуха с косой, немецкая смерть — der Sensenmann, поскольку русское слово смерть — существительное женского рода, в то время как немецкое der Tod «смерть» — мужского рода [Якобсон 1985 в, с. 366].

Наиболее очевидна потенциальная значимость подобных различий в переводе художественных текстов, на что указывает Л. В. Щерба в сво­ем анализе лермонтовского перевода «Сосны» Генриха Гейне: «(...) со­вершенно очевидно (...), что мужской род (Fichtenbaum, а не Fichte) не случаен и что в своем противопоставлении женскому роду Palme он создает образ мужской неудовлетворенной любви к далекой, а потому недоступной женщине. Лермонтов женским родом сосны отнял у образа всю его любовную устремленность и превратил сильную мужскую любовь в прекраснодушные мечты» [Щерба 1957, с. 98-99]5).

Естественно, значимость персонификаций подобного рода варьи­рует в зависимости от авторской интенции. Ср. следующий отрывок из эссе Ортеги-и-Гассета «Блеск и нищета перевода» (1) и его перевод на немецкий язык (2), выполненный К. Райе:

(1) исп. (...) у si yo digo que рог Oriente', lo que mis palabras (...) propiamente dicen es que un ente de sexo varonil у capaz de actos espontaneos — lo llamado 'sol' — ejacuta la action de 'salir'.

[Ortega у Gasset 1956, p. 64]

(2) нем. (...) wenn ich sage: 'die Sonne geht im Osten auf, dann besagen meine Worte eigentlich, daB ein Wesenweiblichen Geschlechts und spontaner Handlungen fahig, — das, was wir 'Sonne' nennen — die Handlung des 'Aufgehens' vollzieht.

(Пер. на нем. [ReiB 1995, S. 53])

5) Заметим в скобках, что не менее интересной модификацией текста оригинала, которую Л. В. Щерба не обсуждает в своей работе, является замена «ели» {Fichtenbaum или Fichte  по-немецки «ель» или «пихта») на «сосну».

[(...) когда я говорю «солнце встает на востоке», мои слова означают собственно, что некое существоженского пола, способное к спонтанным дей­ствиям, — то, что мы называем «солнцем» — совершает действие «вставания».]

В немецком переводе испанского выражения ип ente de sexo varonil «существо мужского пола» заменено наein Wesen weiblichen Geschlechts «существо женского пола», так как слово Sonne «солнце» в немецком языке — существительное женского рода. Если в переводе стихотворения Гейне изменение грамматического рода влекло нежелательные послед­ствия для его образной системы, в данном примере это совершенно оправданно, поскольку нужно отразить сам факт и саму возможность персонификации. Какого пола будет эта персонифицированная сущность в данной коммуникативной ситуации — не важно. Так, по-русски в этом случае вполне допустимо было бы сказать «некое живое существо», во­обще не указывая его пол и избежав тем самым трудностей, связанных с тем, что в русском языке солнце — существительное среднего рода.

1.3.1.4. Семантика: скрытые категории. Помимо «классических» случа­ев межъязыковых расхождений в грамматикализации категорий типа определенности-неопределенности, встречаются случаи, в которых реле­вантные различия практически не грамматикализуются или выражаются морфологически нерегулярно, что делает их очень сложными для систе­матического описания. Эти категории часто называются «скрытыми» или «имплицитными». Примером подобных семантических категорий может служить категория неотчуждаемой принадлежности, которую можно рас­сматривать как частный случай категории посессивности. Например, по-немецки (как и в большинстве других германских языков) русским сло­восочетаниям велосипедная цепь и цепь от велосипеда соответствует одна и та же агглютинативная конструкция Fahrradkette. Иными словами, не­мецкий язык не делает разницы между отчужденной (цепь от велосипеда, валяющаяся на помойке) и неотчужденной принадлежностью (велоси­педная цепь как деталь велосипеда)6). Выбор правильного перевода слов типаFahrradkette на русский язык — задача не вполне тривиальная. Так, немецкое Autoschlussel может быть переведено на русский только как ключ от машины (*машинный ключ в этом значении невозможен). Это объяс­няется тем, что ключ — в любом случае отторгаемая (отчуждаемая) часть машины, так как он может лежать в кармане владельца, а не торчать в замке. По-немецки это различие не передается. Важную информацию о возможностях перевода выражений с категорией неотчуждаемой при­надлежности можно получить из знаний об устройства мира. Если неко­торая сущность является частью другой сущности, то следует иметь в виду, что для нее обсуждаемая скрытая категория может оказаться релевантной.

6)По отношению к обсуждаемой категории русские выражения велосипедная цепь и цепь от велосипедаобразуют привативную оппозицию: велосипедная цепь может относиться как к отдельно взятой детали велосипеда, так и к цепи, находящейся на велосипеде. Выражение цепь от велосипеда используется только по отношению к отчужденной сущности..

Категория неотчуждаемой принадлежности может смешиваться с дру­гой категорией — «класс vs. представитель класса», не менее важной с точ­ки зрения переводческой практики. Так, русские эквиваленты немецкого слова Frauenhande  женские руки и руки женщины в большинстве случаев легко взаимозаменимы. Если речь идет о конкретном референте, пред­ставителе класса, в принципе допустимы обе конструкции; ср.Нежные руки женщины прикоснулись ко мне и Нежные женские руки прикоснулись ко мне. Однако в контекстах квалификации, отнесения к классу для рассматриваемого выражения возможна только конструкция «прилага­тельное + существительное». Ср. У него были миниатюрные женские руки при нежелательности ? У него были миниатюрные руки женщины. В соот­ветствующих немецких предложениях во всех случаях будет использована конструкция Frauenhande.

Ошибки, связанные с передачей категории неотчуждаемой принад­лежности, обнаруживаются и в рекламе. На российском телевидении рекламные ролики часто просто переводятся с английского, немецкого, французского и других европейских языков. Неумелый перевод приво­дит к коммуникативному эффекту, обратному ожидавшемуся. Например, героиня рекламного ролика мыла «Palmolive» восклицает: «Как приятно ощущать мою кожу такой свежей!». Использование притяжательного ме­стоимения мой в данном случае предполагает, что кожа отделена от тела и вымыта мылом «Palmolive». Семантико-прагматические следствия тако­го рода вряд ли будут способствовать успеху рекламной кампании. Более приемлемый вариант перевода звучал бы приблизительно так: «Как мне приятно ощущать свою кожу такой свежей!».

1.3.1.5. Семантика: «ложные друзья переводчика». Одной из наиболее тра­диционных является проблема так называемых «ложных друзей перевод­чика» (faux amis). К ложным друзьям относят в первую очередь слова, сходно звучащие в языках Li и L2, восходящие часто к общим эти­мологическим корням, но имеющие в L1 и L2 совершенно различные значения. Например, по-английски eventual означает «окончательный, за­вершающий», а по-немецки eventuell — «возможный» или «может быть»; немецкое существительное Fabrik, как и русское фабрика, переводится на английский не как fabric, а как factory или mill. Ср. также немецкое vital«энергичный» и английское vital «жизненно важный».

Подобные случаи не представляют собой серьезной переводческой проблемы, поскольку они хорошо известны и неплохо описаны в слова­рях — как в специальных словарях «ложных друзей», так и в обычных двуязычных словарях общего характера. Гораздо сложнее дело обстоит с устойчивыми словосочетаниями (прежде всего идиомами), которые, бу­дучи идентичными или очень схожими по лексическому составу и образ­ной составляющей, тем не менее существенно отличаются по значению [Райхштейн 1980, с. 29].

Сравним в качестве примера французскую идиому mettre la puce а ГогеШе с ее немецким «ложным другом»jmdm. einen Floh ins Ohr setzen (букв, «посадить блоху в ухо кому-л.»). Французская идиома означает нечто вроде «возбудить подозрения в ком-л.», в то время как немецкое выражение, аналогичное по компонентному составу, значит «пробудить в ком-л. желания, которые вряд ли выполнимы».

Подобные примеры могут быть найдены и при сопоставлении рус­ского языка с английским. Идиомыпускать пыль в глаза кому-л. и throw dust in/into someone's eyes, абсолютно идентичные по образной составля­ющей, обнаруживают тем не менее существенные различия в значении. Английская идиома толкуется в [Longman dictionary of English idioms 1979] как «to confuse (someone) or take his attention away from something that one does not wish him to see or know about» («сбивать с толку кого-л., отвлекать внимание кого-л. от чего-л., чего он, по мнению субъекта, не должен видеть или знать»), в то время как русская идиома означает нечто вроде «с помощью эффектных поступков или речей пытаться представить ко­му-л. себя или свое положение лучше, чем они есть в действительности» (Гуревич, Дозорец 1995].

Часто близкие по внутренней форме и лексическому составу идио­мы L1 и L2, являясь принципиальными эквивалентами, обнаруживают довольно тонкие семантические (и соответственно сочетаемостные) раз­личия. Такие идиомы оказываются эквивалентными друг другу в кон­текстах нейтрализации, но не могут заменять друг друга в контекстах, высвечивающих релевантные различия. Для переводчика такие случаи особенно сложны, поскольку ни словари, ни имеющиеся теоретические описания не эксплицируют подобных различий. Покажем эти трудности на примерах.

Столь близкие и по внутренней форме, и по компонентному со­ставу идиомы, как русское поставить на карту что-л. и немецкое etw. aufs Spiel setzen (букв, «поставить на кон/на игру что-л.») неидентичны по своему актуальному значению. Анализ особенностей употребления этих идиом показывает, что русская идиома может употребляться толь­ко в контекстах, в которых речь идет не просто о риске, а о риске с надеждой на определенный выигрыш7). Значение немецкой идиомы не содержит этого признака, поэтому данные выражения эквивалентны лишь в контекстах нейтрализации. По этой причине, в частности, нельзя использовать идиому поставить на карту при переводе следующего не­мецкого предложения: Rettungsschwimmer setzen stdndig ihr Leben aufs Spiel. В качестве приемлемого перевода можно предложить нечто вроде Работ­ники спасательной станции постоянно подвергают свою жизнь опасности.

Примером отсутствия полной эквивалентности может служить так­же русская идиома пускать козла в огород и ее немецкий псевдо-аналог den Bock zum Gartner machen (букв, «делать из козла садовника»). Все известные двуязычные словари трактуют их как полные эквиваленты. Действительно, их семантические структуры обнаруживают много общих

7) Ср. сходные наблюдения в [Костева 1996, с. 11].

компонентов. Обе идиомы связаны с идеей нанесения вреда, но у русско­го выражения есть дополнительный смысловой компонент «извлечения йьноды, удовольствия», отсутствующий у соответствующей немецкой идиомы. Ср. контекст (3) и его буквальный перевод на русский. Оче­видно, что употребление идиомыпускать козла в огород в этом случае некорректно; следовало бы сказать нечто вроде дал маху или переоценил возможности Х-а.

(3) (...) einige Zeit spater stieB er (...) darauf, daB er sozusagen den Bock zum
Gartner gemacht hatte, 
denn es stellte sich heraus, daB bei der Planung der Flachdacher
der Architekt fehlerhaft gearbeitet hatte.

[Mannheimer Morgen, 26.04.1986]

[{...) спустя какое-то время он натолкнулся (...) на то, что, так сказать, пустил козла в огород, так как оказалось, что при планировании плоских крыш архитектор допустил ошибку.)

Не будучи «ложными друзьями» в точном смысле, подобные случаи неполной эквивалентности требуют от переводчика особенно тонкой семантической интуиции.

1.3.2.1. Синтактика: синтаксический тип языка. Согласно наблюдениям Дж. Хокинза [Hawkins 1986, р. 121-123] английский язык, в отличие от не­мецкого, является типично «синтаксическим» языком, то есть использует синтаксические роли (типа субъекта), абстрагируясь от семантических ролей (таких, как агенс). Ср., например:

(4) англ. My guitar broke a string mid-song.

[Моя гитара порвала (сломала) струну в середине песни.]

(5) нем. An meiner Gitarre riB mitten im Lied eine Saite.
[На моей гитаре порвалась в середине песни струна.]

Можно сказать, что в английском языке синтаксис более авто­номен, чем в немецком или в русском. Проблемы возникают прежде всего при переводе на язык с большей степенью рассогласования между синтаксисом и семантикой. Иными словами, естественно ожидать, что предложение (4) будет переведено на немецкий или русский язык в со­ответствии с действующими в этих языках правилами синтаксического представления. С другой стороны, вполне возможно, что при переводе немецкого предложения (5) на английский его исходная синтаксиче­ская организация будет сохранена, то есть для получения на выходе структуры, подобной (4), требуется проведение неких дополнительных синтаксических трансформаций, набор и последовательность которых трудно представить в виде общих правил. Таким образом, в реальной ра­бочей ситуации переводчик вынужден в значительной степени опираться на свою интуицию. На этом примере становится очевидной одна из наи­более глобальных проблем переводческой деятельности: порождая текст на L2, переводчик находится под влиянием исходного языка L1 и, как правило, не использует всех возможностей L2 для наиболее естественного и элегантного выражения заданного смысла.

Трудности, связанные с синтактикой языковых выражений, разуме­ется, не исчерпываются подобными случаями. Приведенный выше в раз­деле 1.3.1.1 пример Встретимся сегодня вечером с его возможными перево­дами на немецкий язык Wir treffen uns heute nachmittag «Встретимся сегодня в послеполуденное время» и Wirtreffen uns heute abend «Встретимся сегодня вечером» позволяет указать на еще одну переводческую сложность, свя­занную с синтаксическим типом языка. Будучи языком типа pro-drop8), русский позволяет, а в некоторых случаях даже требует опущения личного местоимения в позиции подлежащего. Так, в качестве прощальной ре­плики фраза Буду вечером выглядит несколько лучше, чем Я буду вечером (по крайней мере при отсутствии логического ударения на местоимении). Немецкий язык, относимый по данному параметру к языкам non-pro-drop, не допускает опущения личного местоимения9'. Это межъязыковое различие, не представляющее особых трудностей при переводе с русско­го языка на немецкий, оказывается весьма существенной проблемой для носителей немецкого языка, переводящих с немецкого на русский. От пе­реводчика требуется в этом случае владение сложной системой правил, регулирующих употребление русских личных местоимений в позиции подлежащего. Аналогичные проблемы возникают при переводе с англий­ского, французского и ряда других германских и романских языков.

1.3.2.2. Синтактика: лексическая сочетаемость. Выделяются два типа соче­таемости лексем — семантическая и лексическая [Апресян 1974]. С точки зрения перевода семантическая сочетаемость не представляет существен­ного интереса, так как предсказывается значением слова. Совершенно другая ситуация с лексической сочетаемостью. Поскольку она не выво­дится из значения, она оказывается уникальной для каждого языка. Для систематического описания лексической сочетаемости был разработан аппарат лексических функций [Жолковский, Мельчук 1967]. Типичным примером лексической сочетаемости являются коллокации — устойчи­вые идиоматические выражения типа принимать решение. Выбор глагола, имеющего очень абстрактную семантику типа CAUS, при семантически

8)На основе этого типологического параметра, выработанного в рамках генеративной грамматики, всякий язык может быть включен в одно из двух множеств: языки pro-drop vs. языки non-pro-drop. Языки pro-drop обладают следующими характеристиками: (а) при определенных условиях местоимения, не несущие логического ударения, могут быть опущены; (б) имеется развитая система спряжения глагола; (в) подлежащее и сказуемое свободно могут меняться местами в простом предложении; (г) позиция вопросительных слов в предложении может варьироваться. В соответствии с этой типологией английский является языком non-pro-drop, а, к примеру, русский и итальянский — языками pro-drop. См. по этому поводу, в частности, [Chomsky 1981, р. 240-248, 253-275J.

9)Строго говоря, немецкий является языком смешанного типа. Не допуская опущения личных местоимений (параметр (а)), он обладает достаточно развитой системой спряжения глагола (параметр (б)); ср. [Comrie 1987, р. 218].

«полновесном» существительном практически непредсказуем, ср. нем. eine Enscheidung treffen (букв, «встретить решение»), einen Beschlufi fassen (букв, «схватить решение»), англ. to make a decision (букв, «сделать ре­шение»). Во всех примерах такого рода переводчик должен знать факты соответствующей сочетаемости.

Лексическая сочетаемость не ограничивается коллокациями и, со­ответственно, не сводится к аппарату лексических функций. Например, употребление таких русских слов, как года, месяцы, недели, дни, часы, минуты, секунды в конструкциях с тому назад без кванторных слов ти­па несколько, много невозможно. Немецкое словосочетание vor Wochen «недели тому назад» следует перевести как несколько недель тому назад.

(6) War die Diskussion fur ihn [Helmut Kohl] vor Wochen noch «iiberflussig», so signalisierte er jetzt in einem Fernsehinterview, er sei in Bezug auf seine kunftige Regierungsmannschaft «noch vollig often».

[Deutsch-russischer Kurier, September/Oktober 1997]

(7) Если еще несколько недель тому назад (букв, недели тому назад) дискуссия на эту тему была «излишней», то на этот раз Коль отметил в телевизионном интервью, что вопрос о составе будущего правительства остается для него «все еще абсолютно открытым».

1.3.2.3. Синтактика: способы введения прямой речи. Один из наиболее ин­тересных случаев ввода прямой речи в немецком языке — конструкция so X «так X» (например, ...так президент вместо ...сказал президент). Ра­зумеется, дословный перевод с немецкого на русский в подобных случаях недопустим. В соответствующий русский текст необходимо дополнитель­но ввести глагол говорения.

(8) «Ich respektiere seine Haltung und verstehe seine Entscheidung, zumal ich weiB, daB er nicht amtsmude ist», soder Kanzler am 21.8.

[Deutsch-russischer Kurier, September/Oktober 1997]

(9) 21 августа Коль прокомментировал слова Вайгеля следующим образом: «Я с уважением отношусь к его позиции, тем более, что я знаю, как хорошо он справляется со своими обязанностями».

Тот факт, что этот случай не описывается словарями и грамматиками немецкого языка, по-видимому, связан с тем, что контексты такого типа интерпретируются как результат узуализовавшегося опущения глагола говорения.

1.3.3.1. Прагматика: дескрипции в анафоре. В процессах анафоризации принято различать антецедент (то, на что указывает анафора в предше­ствующем тексте) и анафор (та дескрипция, которая отсылает к антеце­денту). Анализ показывает, что структура дескрипций, функционирую­щих в роли анафора, существенно отличается от языка к языку.

языковых выражений, способных выполнять функции анафора, отнюдь не универсален. Помимо личных местоимений, стан­дартным образом выступающих в качестве анафора (Это стол. Он круг­лый.), эти функции могут брать на себя самые различные (но не любые) дескрипции. Набор этих дескрипций и ограничения на их использо­вание не просто различаются от языка к языку, но представляются совершенно непредсказуемыми и, насколько нам известно, никогда се­рьезно не анализировались в лингвистической литературе. Сталкива­ясь с этим явлением, переводчик вынужден опираться исключительно на свою языковую интуицию. В качестве характерного примера может служить крайне распространенная в немецких газетных текстах (особенно в спортивных сообщениях) анафора с помощью указания на возраст: Diese Weltmeisterschaften brachten Eifolgfiir X.Der 22-jahrige hat einen sicheren Sieg davongetragen. (букв.) «Этот чемпионат мира принес успех Х-у. 22-летний одержал уверенную победу». Использование подобных дескрипций в ана­форической функции в русском языке возможно только в случае их трансформации в именную группу типа 22-летний спортсмен... Ср. также контекст (10) и его перевод на русский язык (11).

(10) Binnen 24 Stunden hat der Schauspieler Ernst Hannawald in Munchen ein Postamt und eine Bank iiberfallen. Nach Angaben der Polizei von gestern war der 3&-jdhrige dabei mit einer Pistole bewaffnet.

[Munstersche Zeitung, Л625, 30.01.1998]

(11) В течение суток актер Эрнст Ханнавальд совершил в Мюнхене два вооруженных нападения: на почтамт и банк. Как сообщила вчера полиция, 38-летний артист был вооружен пистолетом.

На сходные случаи межъязыковых различий указывает К. Райе [ReiB 1995, р. 71-72]. Формально корректным переводом испанского предложения (12) на немецкий язык является (13).

(12) Si este informador tuviese tendencia al sensacionalismo, duriia que Galicia arde porlos cuatro costados (...)

[Mundo, 14.10.1974]

(13) Wenn dieser Berichterstatter ein wenig sensationslustern ware, wiirde er behaupten, Galizien brenne an alien Ecken und Enden (...)

[Если бы этот корреспондент был немного падок на сенсации, он заявил бы, что Галиция полыхает в огне.]

Для немецкого (и добавим: для русского) читателя этот перевод был бы непонятен, так как принятые в обсуждаемых языках прагматиче­ские конвенции не позволяют догадаться, что за этим корреспондентомскрывается сам автор данного текста, то есть дескрипция este informador может служить в испанском языке для анафорического указания на от­правителя сообщения. По-видимому, близким аналогом в русском языке могут служить дескрипция ваш корреспондент и несколько иное по сти­левой принадлежности выражение ваш покорный слуга.

С проблематикой анафоры связаны и узуализированные принципы образования эллиптических конструкций. По-русски в анафорическом отношении допускается опущение зависимой части именной группы, по-немецки, особенно если это композит — нет:

(14) Seit Anfang Oktober hat das Sprachenzentrum der Universitat eine neue Struktur (...) Am Sprachenzentrum(...)

\WWU-Universitatszeitung, Oktober 1997]

(15) С начала октября университетский центр иностранных языков имеет новую структуру (...) При центре (...)

Поскольку Sprachenzentrum по-немецки сложное слово, а по-русски центр иностранных языковраспространенная именная группа, эти номи­нации по-разному ведут себя при повторе. Распространенная именная группа в русском языке в стандартном случае позволяет опустить прилага­тельное, оставляя лишь опорное существительное, способное обеспечить установление кореферентности. В немецком языке (особенно в случае лексикализации соответствующего понятия) часто повторяется все слож­ное слово полностью, то естьSprachenzentrum, а не Zentrum.

1.3.3.2. Прагматика: особенности стиля. Известно, что стилевая диффе­ренциация определяется стратегией выбора выражения из списка ква­зисинонимов, формируемого языковой системой. Например, в русском языке из наборов квазисинонимов {решить, принять решение}, {сказать, заявить, выступить с заявлением, выразить мнение}, {спросить, поставить вопрос, поднять вопрос} газетный стиль требует выбора более развернутого варианта. Эта прагматическая особенность русского газетного стиля вовсе не универсальна. В немецком газетном стиле стремление к развернутости выражено в существенно меньшей степени.

Приводимый ниже отрывок из газеты «Зюддойче Цайтунг» (16) и его русский перевод (17) хорошо демонстрируют указанное различие.

(16) Neue Gesprache iiber Kurilen. Tokio und Moskau wollen Streit iiber Inselgruppe heilegen. Wie Japans offentlicher Rundfunksender NH К meldet, hat die russische Seite die Bereitschaft gezeigt, das Haupthmdernisfur den Abschlufi eines Friedensvertrages bei den Verhandlungen direkt anzusprechen. Im April soil Jelzin in Begleitung von AuBenminister Jewgeni Primakow Tokio besuchen. Als erstes Zwischenergebnis der Vorgesprache in Moskau wurde vereinbart, die laufenden Verhandlungen auf Staatssekretarsebene zuffihren (...).

[Suddeutsche Zeitung, № 18, 1997]

(17) Новые переговоры о Курилах. Токио и Москва намерены решить спорный вопрос о Курильском архипелаге (букв, «хотят решить спор об архипелаге»). Как передает официальная японская радиостанция НХК, российская сторона продемонстрировала готовность открыто обсуждать на переговорах проблему, представляющую собой основное препятствие на пути подписания (букв, «основное препятствие для подписания») мирного договора. В апреле президент Ельцин должен посетить Токио в сопровождении министра иностранных дел Евгения Примакова. В качестве первого промежуточного итога предварительных кон­сультаций в Москве была достигнута договоренность (букв, «было договорено») о проведении текущих переговоров на уровне госсекретарей (...).

Интересно, что для английского языка также характерны тенденции к опущению определенных слов, не несущих значительной семантической нагрузки. При переводе на русский язык эти слова — appropriate words в терминологии 3. Хэрриса [Harris 1970, р. 559-560] — восстанавливаются в поверхностной структуре [Бархударов 1975, с. 221-226].

1.3.3.3. Прагматика: парадоксы счета. В каждом языковом сообществе существуют системно не мотивированные предпочтения в выборе спосо­ба обозначения определенных сущностей. Так, выражениювосемнадцать месяцев носители русского языка в большинстве случаев предпочтут выражение полтора года.Ср. Мы не виделись полтора года и ??Мы не виде­лись восемнадцать месяцев. Напротив, в немецком языке словосочетание
achtzehn Monate воспринимается как вполне нормальное — стилистичес­ки нейтральное и достаточно частотное. Это особенно важно, поскольку другой способ выражения (в нашем случае anderthalb Jahre) также не за­прещен системой.

1.3.3.4. Прагматика: перевод идиом и пословиц. При переводе идиом, по­словиц и поговорок наличие эквивалентной единицы в языке-цели само по себе не обеспечивает адекватного результата. Каждый опытный пере­водчик знает, что в ряде случаев сохранить образный компонент текста оригинала бывает настолько важно, что дословный перевод соответству­ющего словосочетания оказывается более удачным решением, чем поиск «нормального» эквивалента в L2. В связи с этим встает вопрос, в ка­ких случаях дословный перевод допустим, то есть понятен для адресата, а в каких случаях — нет. Возможность понимания дословного перевода идиомы L1 носителями L2 объясняется наличием в L2 других выражений, опирающихся на когнитивные структуры (в первую очередь концепту­альные метафоры в смысле Дж. Лакоффа [Lakoff 1993]), сопоставимые с когнитивными структурами, стоящими за соответствующим языковым выражением L, [Добровольский 1997].

На основе этой гипотезы могут быть объяснены, например, различия в способах подачи фразеологизмов в переводе «Сатирикона» Петрония под редакцией Б. И. Ярхо. Поскольку при переводе ставилась задача со­хранения образов и символики, представленной во фразеологии оригина­ла, во всех случаях, где это было возможно, фразеологизмы переводились буквально, а соответствующие русские фразеологические единицы дава­лись в примечаниях. Иногда, однако, применялся обратный способ, то есть буквальный перевод приводился в примечаниях [Ярхо 1990]. В по­следнем случае речь идет о концептуальных метафорах и/или языковых символах, не представленных в русском языке. Например, фразеологизм per scutum per ocream (букв, «сквозь щит, сквозь поножи») переводится либо и так и сяк, либо и думал и гадал. Сходным образом «душа в нос (ушла)» переводится как душа ушла в пятки [Ярхо 1990, с. 13]. Дословный перевод в этом случае невозможен, поскольку русская идиома душа ушла в пятки базируется на концептуальном противопоставлении «верх — это хорошо vs. низ — это плохо» [Lakoff 1994], а поскольку вместилище души мыслится как располагающееся в области груди, перемещение души в нос не может с точки зрения русского языка однозначно интерпретироваться в смысле квазисимптома отрицательных эмоций.

Напротив, фразеологизм асе у тебя есть  асса ты стоишь переведен буквально [Ярхо 1990, с. 13], так как носителям русского языка понятна подобная символьная интерпретация минимальной денежной единицы. Сущности, занимающие низшие ступени в иерархии ценностей, в русском языке также символизируются с помощью обозначений минимальных денежных единиц, ср. грош цена в базарный день; гроша ломаного не стоит.

В случае, когда переводчик не учитывает отсутствия когнитивных па­раллелей между L, и L2 и переводит буквально идиому языка-источника на язык-цель, у читателя возникают серьезные проблемы с пониманием текста. Ср. дословный перевод русской идиомы в гробу видать из контек­ста (18) на немецкий язык (19).

(18) (...) я ш не говорю тебе там про Кандинского шмандинского или про Клее там шмее так што ш ты гонишь мне опять про своих Пикассо шмикассо Утрилло шмутрилло, я ш в гробу видел твоего Ван Гога там шмангога (...)

[В. Сорокин. Дорожное происшествие]

(19) (...) ich rede ja auch nicht iiber Kandindkij Schmandinski oder tiber Klee dings Schmee also was quatschst du mich wieder voll mit deinem Picasso Schmikasso Utrillo Schmutrillo, ich hab ja deinen Gogh dings Schmangoch (...) im Sarggesehen

IV. Sorokin. Vorfall aufder Strafie]

Ни один из опрошенных нами носителей немецкого языка не был в состоянии понять, что имеется в виду. На этом примере становит­ся очевидной также значимость культурной составляющей, заложенной во внутренней форме некоторых идиом. Так, образная мотивированность идиомы в гробу видать (и особенно ее полной формыв гробу и в белых тапочках) основана на знании соответствующих русских обычаев (отпе­вание в открытом фобу и т. п.). Иными словами, семантика «удаления кого-л./чего-л. из личной сферы», характерная для плана содержания обсуждаемой русской идиомы, остается совершенно непрозрачной для носителя другого языка, поскольку не поддерживается никакими куль­турными реалиями.

1.3.3.5. Прагматика: перевод метафор. Проблемы перевода идиом и по­словиц тесно соприкасаются с общей проблематикой перевода метафор. Как известно, метафорическая система языка является мощным сред­ством понимания и осмысления действительности (см. по этому поводу, в частности, [Lakoff, Johnson 1980; Баранов 1991]). Метафора «поставляет» мышлению список возможных альтернатив для разрешения проблемной ситуации. Для политического дискурса это оказывается настолько важ­ным, что ошибки и неточности в переводе метафорических моделей могут существенно искажать коммуникативную установку автора исход­ного текста.

Рассмотрим один пример. Одной из важнейших целей изменения общественного сознания в период после октября 1917 г. была попытка совмещения органистического способа мышления (представленного ме­тафорами ОРГАНИЗМА, РАСТЕНИЯ, ДЕРЕВА, ЧЕЛОВЕКА), которое имело глубокие корни в русском социуме, с механистическим, рациональ­ным мышлением, фиксированным в метафорах МЕХАНИЗМА, СТРОИ­ТЕЛЬСТВА, МАШИНЫ, МОТОРА и пр. Требовалось по возможности снизить значимость органистической модели в общественном сознании, совместить ее с более креативными моделями, поскольку задачи инду­стриализации требовали мышления иного типа. Разумеется, не следует понимать это рассуждение буквально: противопоставление этих спосо­бов мышления не фиксировалось решениями партии и правительства, но идея, несомненно, витала в воздухе и была, например, в полуаб­сурдной, гиперболической форме гениально воплощена в произведениях Андрея Платонова.

На уровне метафор эти процессы выразились в совмещении логиче­ски абсолютно противоречивых метафорических моделей МЕХАНИЗМА и ОРГАНИЗМА. Политический дискурс тех лет был заполнен стилисти­ческими монстрами такого рода, ср. известное Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор. Рефлексы этих попыток прекрасно видны и сегодня (ср. полнокровный механизм рынка). С началом перестройки возрастает значимость органистической метафоры в свя­зи с поисками новой идеологии и попытками реанимации ценностей православия и народности. Возрастающая общественная значимость ор­ганистического способа политического мышления принуждает политиков обращаться к соответствующим метафорическим моделям, даже если са­ми политические деятели не осознают этого на рациональном уровне. Весьма показательна в этом отношении речь Э. Шеварднадзе, бывшего в конце 80-х гг. министром иностранных дел СССР, на одном из за­седаний Генеральной Ассамблеи ООН. Приведем ее русский текст (20) и официальный перевод на английский язык (21):

(20) Мы строим новую модель общества, новую модель отношений между людьми и народами, новую модель социализма. Социализма, который как вели­кая идея не только не исчерпал себя, а, наоборот, по-новому раскрывает свой гуманистический потенциал в трудном, подчас драматическом противостоянии органически чуждым ему силам и пророкам. В нашей стране это не обновление фасада, а коренная реконструкция здания (...). Нет ни одной области нашего общественного и общенародного бытия — в экономике, политическом устрой­стве, духовном мире людей, — где пафос отрицания всего косного и омертвелого не шел бы одной дорогой с пафосом созидания. (...) мы убеждены: перестройка, которая началась как революция надежд, не даст им угаснуть. Люди, народ не дадут угаснуть перестройке, ибо она выражает их самые заветные чаяния.

(21) We are building a new model of society, a new model of relations among people and nations, a new model of socialism. As a great concept, socialism is by no means a spent force. Indeed, it is revealing its humanitarian potential in the bitter and often dramatic confrontation with the forces and vices that are origanically alien to it. In our country we are not just repainting the facade but rebuilding the entire structure {...). In every sphere of the common life of our state and our people — the national economy, the political system and people's intellectual endeavour — rejection of the ossified relics of the past goes hand in hand with the enthusiasm of new construction. (...) we are confident that perestroyka, which began as a revolution of hopes, will keep those hopes alive. Our people, the nation, will keep perestroyka going, for it embodies the aspirations that they cherish.

Основная коммуникативная цель Э. Шеварднадзе заключалась в том, чтобы показать преимущества перестройки и убедить в преемственности нового политического мышления и старой политики СССР. В качестве способа Шеварднадзе (или тот, кто готовил текст — его «спичрайтер») из­бирает введение изначально рационалистической метафоры перестройки (АРХИТЕКТУРНАЯ или СТРОИТЕЛЬНАЯ метафора) в структуру ор­ганистического мышления, представив необходимость перестройки как очередное изначально данное чувство советского человека10). Сложное взаимодействие метафорических моделей не всегда передается перевод­чиком текста речи на английский язык. Например, метафора ВМЕСТИ­ЛИЩА в выражении социализм не исчерпал себяпередается РЕСУРСНОЙ МЕТАФОРОЙ — socialism is by no means a spent force, что, впрочем, в данном контексте можно признать удовлетворительным, поскольку в метафоре оригинала ВМЕСТИЛИЩЕ на следующем шаге семанти­ческих следствий также связывается с ресурсом. Однако при переводе выражения духовный мир людейбыла изменена не только содержащаяся там метафорическая модель ПРОСТРАНСТВА, но и сам осмысляемый в метафорических терминах концепт «духовного», противопоставляе­мый рационально-механистическому началу:people's intellectual endeavour. Иными словами, нечто явно иррациональное, близкое сфере ОРГАНИ-СТИЧЕСКИХ МЕТАФОР, заменяется на свою противоположность — на интеллект, разум, стоящий в одном ряду с метафорической моделью МЕХАНИЗМА. Аналогичную неточность можно обнаружить и при пере­даче выражения пафос созидания — the enthusiasm of new construction: при

10)Заметим, что такой способ аргументирования требует весьма искусного манипули­рования метафорическими моделями, что не всегда удается и часто порождает сложности в понимании текста речи. Например, с одной стороны, перестройка, которая началась как ре­волюция надежд, не даст им угаснуть, а с другой — люди, народ не дадут угаснуть перестройке. Но надежды — это удел человека. Если так, то перестройка в этом рассуждении оказывается вообще излишней. Перестройка предстает здесь как некий государственный институт — «министерство надежд», курирующее их и распределяющее надежды в соответствии с соци­альным заказом. Такой способ рассуждения не был необычным для советской политической культуры, оказываясь естественной частью политической коммуникации лозунгового типа, не предполагавшей диалога политических субъектов на уровне публичной политики.

том, что и русское слово пафос, и английское enthusiasm принадлежат близким когнитивным областям,созидание и construction явно противо­поставлены. Созидание предполагает участие иррационального начала, творческой интуиции, таланта и даже озарения, a construction — рацио­нального, «вычисляемого», того, что заложено в метафорической модели СТРОЕНИЯ/СТРОИТЕЛЬСТВА. При передаче выражения пафос отри­цанияпервое слово вообще опущено — переведено только rejection, что также привносит в текст на целевом языке дополнительные смысло­вые элементы рационального. Не вполне удачно подобран эквивалент для метафоры в предложении люди (...) не дадут угаснуть перестрой­ке  our people (...) will keep perestroyka going. На значение предложения в языке-источнике здесь накладываются по крайней мере две метафо­ры — метафора ГОРЕНИЯ/ОГНЯ и метафора ПЕРСОНИФИКАЦИИ (если понимать в данном контексте перестройку как организм, который умирает). Стертая метафора ПЕРЕДВИЖЕНИЯ в языке-цели не вполне адекватно передает оригинал. Выраженная тенденция в сторону рацио­нального, свойственная переводу, искажает позицию Шеварднадзе, его сложную, хотя может быть, и не вполне удачную, систему аргументации. В разобранном примере не происходит, однако, серьезного комму­никативного сбоя при неадекватной передаче метафорических моделей. Здесь можно говорить лишь об искажениях метафорической структуры политического дискурса, которые дают себя знать лишь в процессе довольно длительного коммуникативного взаимодействия, в дискурсе, имеющем достаточно долгую историю.

Имеются примеры, когда неточный перевод метафор сразу создает у адресата ощущение, близкое к грамматической неправильности предло­жения. Это происходит в тех случаях, когда за реалией X в данном языко­вом сообществе (язык Ьг) культурно закреплена некоторая метафора М. При переводе на язык L2 выражений с метафорами, обозначающими эту же реалию, с других языков, также желательно использовать метафо­ру М.Например, в российской культурной традиции по крайней мере со времен Пушкина геополитическая проблема проникновения России в Европу устойчиво связывается с метафорой ОКНА. Ср. соответствую­щий контекст из Пушкина:

(22) И думал он: / Отсель грозить мы будем шведу, / Здесь будет город заложен / На зло надменному соседу / Природой здесь нам суждено / В Европу прорубить окно, / Ногою твердой стать при море.

[А. Пушкин. Медный всадник]

Именно поэтому в русском переводе контекста (23) из газеты «Die Zeit» (от 18.06.2000), из статьи, посвященной Путину, желательно ис­пользовать метафору ОКНА, а не ВОРОТ, как в немецком оригинале:

(23) a. Putin versteckt nicht, daB fur ihn Deutschland ein Tor in Europa ist. (Die Zeit, №25, 2000) б. Путин не скрывает, что Германия является для него окном/ воротами в Европу.

Есть целые области перевода, в которых ошибка в передаче мета­фор влечет еще более тяжелую коммуникативную неудачу. В [Бикман, Келлоу 1994] обсуждаются сложности, возникающие при переводе текста библии на языки народов, культуры которых существенно отличаются от европейской. Например, такие реалии, как «меха», «якорь», «корабле­крушение», «меч», «корона» далеко не универсальны. Не универсальны и конкретные случаи метафорических переносов, часто фиксируемые в словарях как непрямые значения слов. Часто используемое в европей­ской культурной традиции слово лисица в значении «хитрый человек» при переводе слов Иисуса по отношению к Ироду вряд ли будет правильно понято носителями языка вилла альта запотек, поскольку на нем лисицей называют того, кто много плачет [Бикман, Келлоу 1994, с. 153]. В языках истмус запотек, бачахон целтал названия животных могут использоваться по отношению к людям только при обозначении связанных с ними духов-двойников, а в языке майо название животного является частью фамилии человека — если кого-то зовут лыса, это значит, что он принадлежит роду Лиса [Бикман, Келлоу 1994, с. 156].

Особую проблему представляет перевод таких метафор, которые, насколько можно судить, не всегда были ясны даже адресатам оригинала. Например, когда Иисус предупредил своих учеников: Берегитесь закваски фарисейской, то они поняли его буквально. Если переводчик использует в переводе сравнение, то читатели будут удивлены, что ученики оказались столь недогадливы. Тем самым метафора должна быть сохранена, однако ее следует пояснить: вместо Иисус, уразумев, говорит им... (Мк 8:17) для перевода можно избрать следующую формулировку — Когда Иисус узнал, что они думали о хлебе, а не об учении фарисейском, Он сказал им...

Сохранение метафоры исходного текста библии возможно только в том случае, если аналогичная метафора существует в языке-цели или она легко понимается его носителями. В противном случае переводчикам библии рекомендуется искать в целевом языке аналогичные по функции метафорические конструкции, эксплицитные сравнения или передавать смысл текста неметафорически, толкуя смысл метафор в соответствии с принятыми в экзегетике интерпретациями. Так, библейское выражение у вас окаменело сердце и аналогичные ему фразы часто передаются в це­левых языках такими метафорами, как ваши уши окаменели, ваш желудок тверд как камень [Бикман, Келлоу 1994, с. 163].

Отсюда следует, что перевод метафор оказывается не только лингви­стической, но и культурной проблемой.

1.3.3.6. Другие прагматические проблемы перевода. В заключение перечи­слим еще несколько важных для переводческой деятельности прагмати­ческих конвенций, большинство из которых (в отличие от обсуждавшихся выше проблем) неоднократно упоминались в специальной литературе.

Известно, что средняя длина предложения варьирует от языка к язы­ку. Для английского текста характерны, например, существенно более короткие предложения, чем для русского или для немецкого. Не учиты­вающий этих различий перевод, даже будучи адекватным по всем прочим параметрам, воспринимается адресатом как не вполне соответствующий конвенциям построения текста.

Сходным образом наличие дословных повторов в тексте (прежде всего в научном тексте) по-разному оценивается разными языковыми сообществами. Если в немецком или русском тексте стилистический идеал требует от автора по возможности избегать употребления одного и того же слова в рамках одного предложения и даже одного абзаца, в английском научном тексте дословные повторы вполне допустимы.

Еще один параметр, по которому английские (и до известной сте­пени немецкие) научные тексты могут быть противопоставлены рус­ским, — это употребление авторского «мы». Так, было бы вряд ли умест­но перевести типичную для английских научных текстов формулировку / claim that... как Я утверждаю, что... По коммуникативной функции и в рамках русского научного стиля /claim that..., скорее, соответствуют выраженияпо нашему мнению... или представляется, что... В немецких научных текстах авторское «я» получает все большее распространение и постепенно вытесняет авторское «мы».

Наконец, в каждом языке существуют определенные, узуально фик­сированные способы выражения некоторых стандартных смыслов. Эти способы регулируются не системой языка, а исключительно прагматиче­скими конвенциями. Так, на упаковке продуктов питания в нормальном случае имеется надпись, содержащая информацию о сроках хранения данного продукта. Эта стандартная информация передается в разных языках весьма различными способами, ср. (24)

(24) рус. Годен до...

англ. Best before... «Лучше всего до...»

нем. Mindestens haltbar bis... «Может храниться по меньшей мере до...»

или Zu verbrauchen bis... «Употребить до...»

ндл. Tenminste houdbar tot... «Может храниться по меньшей мере до...»

фр. A consommer de preference avant le... «Предпочтительно употребить до...»

ит. Da consumarsipreferibitmente entro... «Предпочтительно употребить до...»

Естественно, от переводчика ожидается знание соответствующих конвенций, а не дословный, хотя бы и «правильный» по внутренней форме перевод соответствующих выражений.

1.3.4. Экстралингвистические проблемы перевода. Одной из наиболее тра­диционных для теории перевода проблем является поиск способов пере­дачи реалий средствами языка-цели [Влахов, Флорин 1980; Honig 1995, S. 102-104]. При переводе реалий существуют в принципе две возмож­ности: (а) передать соответствующий смысл, используя сопоставимые по значению единицы языка-целк, или (б) сохранить в переводе реалию языка-источника. Выбор одной из этих возможностей зависит от раз­личных факторов и в любом случае связан с определенными информационными потерями. Перевод (а), будучи безусловно понятным для читателя, опирается на иные знания о мире, вызывая тем самым в со­знании адресата не вполне адекватные представления. Перевод (б) может оказаться малопонятным и требует часто дополнительных комментариев. Обратимся к примерам.

В немецком переводе рассказа Владимира Сорокина «Дорожное происшествие» Габриэле Лойпольд заменила школьную оценку «два» на «пятерку».

(25) Нина Николаевна быстро подошла к своему зеленому столу, села, склонилась над раскрытым журналом. — Двойка, Соловьев. В тетради у тебя все записано. Черным по белому... А ничего не помнишь.

[В. Сорокин. Дорожное происшествие]

(26) Nina Nikolaevna ging rasch zu ihrem griinen Tisch, setzte sich und beugte sich iiber das geoffnete Klassenbuch: — Fiinf [букв, «пять»], Solovjev. In deinem Heft steht alles drin. Schwarz auf weiB... Und du hast nichts behalten.

(V.Sorokin. Vorfall auf der Strafie)

Эта замена представляется в данном контексте оправданной. Немец­кая оценка «пять» выполняет в системе школьных оценок ту же функцию, что и русская «двойка». Таким образом, перевод этого фрагмента текста понятен немецкому читателю, не знакомому с принятой в России систе­мой оценок. Если бы переводчица предпочла сохранить эту реалию, ей пришлось бы добавить комментарий в духе Ч. Филлмора, где идея от­носительной значимости элементов фрейма иллюстрируется с помощью описания различных систем школьных оценок [Филлмор 1988, с. 57], что вряд ли соответствовало бы жанру и излишне повышало бы удельный вес этого эпизода в рассказе. С другой стороны, можно представить себе читателя, хорошо осведомленного о российской системе школьного обра­зования. Для него этот перевод может оказаться дезинформирующим, так как он, допустив, что имеет дело с буквальным переводом, может про­интерпретировать этот фрагмент текста в том смысле, что учительница поставила ученику отличную оценку, несмотря на невыполненное зада­ние. Иными словами, даже в подобных случаях можно говорить лишь о предпочтительном, но не «правильном» варианте перевода.

Рассмотрим еще один пример. Анализируя два различных перевода детской книжки английской писательницы Джин Уэбстер на немецкий язык, Катарина Райе [ReiB 1995, S. 40-41] отдает предпочтение перево­ду (29):

(27) Jimmy McBride was dressed as Santa Claus.

[Webster 1967, p. 63]

(28) Jimmy McBride war als Sankt Nikolaus verkleidet.

(Пер. на нем. [Webster 1970, S. 92]) [Джими Мак Брайд был наряжен Санта Клаусом]

(29) Jimmy McBride war als Weihnachtsmann verkleidet.

(Пер. на нем. [Webster 1979, S. 75]) [Джими Мак Брайд был наряжен Дедом Морозом]

Заменив Sankt Nikolaus на Weihnachtsmann, переводчица сделала, по мнению К. Райе, правильный выбор.Nikolaus ассоциируется в Герма­нии не с Рождеством, а с 6 декабря — так называемым Днем св. Николая. Не вступая в дискуссию с К. Райе, заметим лишь, что аналогичный пе­ревод на русский язык с заменой Сайта Клаусана Деда Мороза был бы вряд ли уместен, поскольку Сайта Клаус в русской культуре не имеет побочных ассоциаций, связанных именно с российскими реалиями. По-видимому, в таких случаях переводчик вправе ожидать от читателя знания общеизвестных реалий других культур.

Со сходными проблемами мы сталкиваемся при переводе названий некоторых религиозных праздников. Так, например, хотя нем. Maria Himmelfahrt имеет в русском языке точный аналог — Успение Пресвятой Богородицы, — было бы вряд ли уместно использовать это словосочетание в переводных текстах, описывающих события, происходящие в Западной Европе, поскольку соответствующие понятия воспринимаются как реалии разных культур.

Проблема перевода реалий дополнительно осложняется, если реалия выражена идиомой, обладающей живой внутренней формой. В этих слу­чаях заложенная в образной составляющей информация может сделать перевод типа (а) невозможным. Так, например, в статье Сегура Гарсиа [Se-gura Garcia 1997, S. 224], посвященной анализу переводов произведений Марио Варгаса Льосы на немецкий язык, указывается на невозмож­ность перевести распространенную в перуанском варианте испанского языка идиому el chino de la esquina «китаец на углу» 'маленький про­довольственный магазин традиционного типа' с помощью семантически эквивалентной немецкой идиомы Tante-Emma-Laden «лавка тети Эммы».

Рассмотрим еще один сходный пример. Хотя русская идиома черный ворон и имеет эквивалент в немецком языке — идиому die griine Minna (букв, «зеленая Минна»), — набор культурно-исторических ассоциаций, сопряженных с черным вороном, вряд ли позволил бы перевести эту иди­ому как «зеленую Минну». Особенно очевидными подобные барьеры становятся при обращении к художественным контекстам, осложненным языковой игрой. Ср. контекст (30), для понимания которого, помимо знания значения идиомы черный ворон,необходимо привлечение куль­турно-исторической информации, в данном случае знаний о роли слова красный в названиях советских газет, журналов, заводов, фабрик и т. п.

(30) Персиков ухватился одной рукой за карточку, чуть не перервал ее попо­лам, а другой швырнул пинцет на стол. На карточке было приписано кудрявым почерком: «Очень прошу и извиняюсь, принять меня, многоуважаемый профес­сор, на три минуты по общественному делу печати и сотрудник сатирического журнала"Красный ворон", издания ГПУ».

[М. Булгаков. Роковые яйца]

Использование в немецком переводе языковой игры типа rote Minna «красная Минна» вряд ли было бы адекватно проинтерпретировано11).

В самых сложных случаях лингвистические и экстралингвистичес­кие проблемы перевода причудливым образом переплетены между собой. Одним из таких исключительных примеров несомненно является роман Энтони Бёрджесса «Заводной апельсин». Это произведение представляет особую проблему при переводе на русский язык. Дело в том, что англий­ский текст романа не вполне английский. Основные персонажи говорят на смеси английского и русского — на «языке надцатых», то есть на выду­манном автором языке тинэйджеров. Слова русского языка в ряде случаев искажены, «англизированы», однако для русского читателя почти всегда прозрачны и легко опознаваемы. В тексте они передаются латиницей — bydlo, kal, zhratshka, stari kashek (по-видимому, старикашка), balbesina, odi notshestvo, kliovaja kisa. Для носителя английского языка русские слова не поясняются, он вынужден догадываться о содержании по контексту. Задача адекватного перевода состояла бы в том, чтобы создать аналогич­ные проблемы для русского читателя, однако если попытаться передать в русском переводе соответствующие выражения английскими словами, то эффект будет явно не тот. Хотя бы потому, что русский молодежный жаргон 70-80-х гг. был сильно англизирован — герла, флэт, мани, стрит. Иными словами, если у Бёрждесса в романе конструируется новый язык тинэйджеров, не известный английскому читателю, то в русском пере­воде при такой стратегии перевода просто будет использован реально существовавший жаргон с английскими словами, хорошо известными носителям русского языка. С точки зрения восприятия текста, соотно­шение между языком-целью и конструируемым жаргоном оказывается совершенно другим, чем между языком-источником и «языком надца­тых». В имеющемся переводе В. Бошняка соответствующие русские слова просто переданы латиницей. Это, конечно, самое простое решение, од­нако оно не вполне корректно с системной точки зрения и не позволяет передать в полной мере особенности восприятия оригинального текста английским читателем. Если ориентироваться на цели филологического перевода, то источником для создания «языка надцатых» в русском вари­анте романа мог бы послужить один из европейских языков, не исполь­зовавшийся столь широко в русском молодежном жаргоне. Разумеется, такое решение потребовало бы совершенно нетривиальной переводчес­кой работы.

1.3.5. Пример переводческой деятельности: терминосистема Л. Вайсгербера. В реальной работе переводчик сталкивается как с рассмотренными выше лингвистическими проблемами и комплексом культурных раз­личий между языковыми сообществами, так и с общими семиотическими

11) По проблематике перевода контекстов языковой игры см., например, [Freidhof, Kosta 1987; Timkovic 1990].

закономерностями функционирования разных языков как особых семи-озисов. Особенно хорошо это видно на примере внутренне гомогенных терминосистем. Интересным объектом анализа оказывается в этом отно­шении оригинальная теоретическая концепция функционирования язы­ковой системы, принадлежащая Л. Вайсгерберу. С одной стороны, она демонстрирует преемственность терминологической традиции, идущей от В. фон Гумбольдта, а с другой — убеждает в известном герменевтичес­ком тезисе о замкнутости концептуального мира цельных, оформленных лингвистических теорий. Два варианта самоназвания лингвистической теории Вайсгербера достаточно определенно указывают на эссенциалист-ские истоки его концепции. Вайсгербер называет свою теорию energetische Sprachbetrachtung или Sprachinhaltsforschung. От удачности перевода этих исходных понятий во многом зависит видение этой теории и рамки ин­терпретации других терминов. Если перевод первого понятия достаточно очевиден, хотя и нуждается в дальнейших пояснениях — «энергетическая теория языка», то перевод второго термина, несмотря на прозрачность его внутренней формы, — дело весьма нелегкое. Дословный перевод «ис­следование языкового содержания» не отражает сущности теории Вайс­гербера, поскольку речь идет вовсе не об исследовании плана содержания языковых знаков, а об обращении к глубинным когнитивным категориям, лежащим в основе человеческого мышления, национально обусловленно­го видения мира и функционирования языковой системы. В связи с этим более правильным представляется перевод термина Sprachinhaltsforschung как «теория сущности языка». Этот вариант перевода устанавливает чет­кие соответствия между философскими основаниями теории Вайсгербера и собственно лингвистической методологией анализа.

Строя теорию сущности языка, Вайсгербер проводит четкое про­тивопоставление между донаучными и собственно научными взглядами на язык. Терминологически это выражается в оппозиции Grammatik и Sprachbetrachtung. В термин Grammatik Вайсгербер вкладывает весьма непривычный смысл: донаучный, чисто описательный подход к изуче­нию языковых явлений. В противоположность этому, Sprachbetrachtung интерпретируется как собственно научная парадигма исследования языка и мышления человека.

Каждый из рассмотренных терминов служит, в свою очередь, основой для других оппозиций. Так, в пределах весьма специфично понимаемой грамматики Вайсгербер различает lautbezogene Grammatik и inhaltbezo-gene Grammatik. Первый из этих терминов целесообразно перевести как «описание языка, ориентированное на форму». Под этим понимают­ся концепции, ограниченные исчислением реальных и возможных форм конкретного языка, к числу которых относятся, например, традиционные грамматики, а также структурные и собственно таксономические теории, i Термин inhaltbezogene Grammatik традиционно переводится как «содер­жательно ориентированная грамматика». Однако эта интерпретация вво­дит в заблуждение, так как для современного читателя «содержательно ориентированная грамматика» ассоциируется скорее с семантической те­орией, чем с тем, что имел в виду Вайсгербер. Во избежание ложных ассоциаций разумно в качестве перевода использовать словосочетание «грамматика смыслов». В основе грамматики смыслов лежит представле­ние о существовании смыслов, конституирующих разные лексические и синтаксические поля.

По сравнению с описанием языка, ориентированным на форму, грам­матика смыслов является, по Вайсгерберу, несомненным шагом вперед, поскольку это приближает к конечной цели лингвистического исследова­ния — установлению когнитивных механизмов функционирования языка и мышления. Тем не менее и та и другая «грамматика» рассматривались им как донаучный этап развития лингвистической теории.

Дело в том, что описание языка, ориентированное на форму, исхо­дит из примата языковой формы над содержанием и из предположения об обязательном существовании инвентаря форм, варьируемого от языка к языку. С другой стороны, грамматика смыслов опирается на универ­сальный инвентарь единиц содержания — catalogue mundi [Weisgerber 1961, S. 125]. Ни первое, ни второе не удовлетворяет Вайсгербера, и, построив грамматику смыслов, он подчеркивает, что языковые формы и языковые смыслы порождаются одновременно в процессе «духовного присвоения мира» по В. фон Гумбольдту12). Здесь в полной мере отража­ется восходящее к Гумбольдту представление о языке как об энергейе.

Научное языкознание начинается для Вайсгербера со следующей сту­пени исследования языка — leistungbezogene Sprachbetrachtung [Weisgerber 1962]. Здесь также возникает проблема адекватного перевода термина. Буквальный перевод — нечто вроде «функционального языкознания» или «изучения результатов функционирования языковой системы» со­вершенно неудовлетворителен, так как в первом случае термин обладает слишком широким спектром ассоциаций, а второй перевод нетерминоло-гичен и маловразумителен. Внимательный анализ концепции Вайсгербе­ра подсказывает совершенно другую интерпретацию — «функционально-концептообразуюший подход к исследованию языковых явлений».

В отличие от грамматики смыслов, функционально-концептообра-зующий подход не разделяет форму и смысл: концептообразование по Вайсгерберу возможно только средствами родного языка и, с дру­гой стороны, язык мыслится как инструмент концептообразования или «перевода сущего в собственность духа» (по В. фон Гумбольдту). В рамках функционально-концептообразующего подхода различия между языками видятся не столько в области формальных оболочек языковых знаков, сколько в стоящих за ними концептуальных структурах, по-разному онтологизирующих мир. В этом случае граница между значениями слов

12)Заметим попутно, что Выготский использует функционально близкий термин «инте-Риоризация», см. также работы Дюркгейма и его коллег («французская социологическая школа»).

и концептуальными структурами чисто условна и не обладает статусом он­тологической реальности. Используемый Вайсгербером термин Inhalt — «содержание» — не оставляет места для собственно лингвистического значения.

Четвертая и конечная ступень в познании тайн языка — wirkungs-bezogene Sprachbetrachtung. Буквально это следовало бы перевести как «изучение воздействия языка». Однако такой перевод совершенно иска­жает мысль Вайсгербера, поскольку основная цель этого этапа в изучении языка как энергейи заключается в выявлении языковых факторов фор­мирования духовной культуры народа. Более правильно wirkungsbezogene Sprachbetrachtung перевести как «креативный подход к исследованию языка», так как создание духовного мира и мира национальной культуры невозможно без творческой деятельности языкового сообщества. Заметим кстати, что в концепции Вайсгербера языковому сообществу отводится центральная роль, поскольку именно оно реальный творец и храни­тель языка и культуры. Другие компоненты постулируемой Вайсгербером тернарной оппозиции «Человечество—Языковое сообщество—Языковая личность» — Menschheit—Sprachgemeinschaft—sprachliche Personlichkeit — производны, так как «Язык вообще» — это лишь абстракция от конкрет­ных национальных языков, а идиолект языковой личности допускает варьирование лишь в рамках соответствующего языка. Базовая оппози­ция эргона и энергейи прослеживается практически во всей термино­логической системе Вайсгербера. Подобно тому, как ориентированная на описание языка как эргона грамматика смыслов противопоставля­ется функционально-концептообразующему подходу, ориентированному на описание языка как энергейи, каждый «статический» концепт имеет свой «динамический» коррелят. Так, знаменитое «языковое мировоспри­ятие» Гумбольдта (sprachliche Weltansicht) расщепляется на два концепта (sprachliche) Zwischenwelt — «промежуточный мир» и (sprachliche) Welt-bild — «картина мира (миросозерцание через родной язык)». Промежу­точный мир представляет собой, по Вайсгерберу, статический продукт языковой деятельности, определяющий восприятие действительности че­ловеком. «Промежуточным» он назван потому, что стоит между миром познающего субъекта и миром реальных образов. Напомним, что Вайс-гербер принципиально не проводил различий между языковым значением и миром понятий. Из этого следует, что промежуточный мир, несмотря на то, что он, как правило, сопровождается атрибутом sprachlich («языко­вой»), имеет по сути дела концептуальную природу и определяет, с одной стороны, процессы мышления, а с другой — функционирование языка.

С динамической точки зрения в процессе функционирования языка промежуточный мир воссоздается в каждом речевом акте, в каждом акте номинации. Процесс создания промежуточного мира средствами родного языка формирует изменчивую и подвижную картину мира. Употребляя популярный термин языковая картина мира, следует иметь в виду, что это чисто динамическая сущность, отражающая «языковое вмешательство» в действительность. Языковое вмешательство — sprachlicher ZugrifF — это языковой креативный акт, ведущий к созданию понятия — духов­ного объекта (geistiger Gegenstand). Несколько огрубляя действительное положение вещей, можно сказать, что совокупность духовных объектов и образует промежуточный мир, а картина мира строится как сумма языковых вмешательств. Эти два понятия — духовный объект и языковое вмешательство — составляют еще одну концептуальную пару в рамках оппозиции «эргон—энергейя».

Тот факт, что вместо общепринятого термина Begriff «понятие» Вайсгербер использует два противопоставленных термина, не случаен, поскольку в этом отражается двойственная природа языка. Статичес­кий аналог термина Begriff — «духовный объект» — рассматривается Вайсгербером именно как объект мыслительных операций, что сближает geistiger Gegenstand с когнитивной категорией знаний, так как в современ­ной когнитивной науке и искусственном интеллекте процесс мышления предстает именно как операции над знаниями — процесс переработки, изменения и дополнения знаний (см. подробнее ниже §2 главы 6).

Выбирая термин для динамического понятия Begriff, Вайсгербер, возможно, сознательно обыгрывает форму соответствующего немецкого слова (ср. «der Begriff der sprachlichen Zugriffe» [Weisgerber 1962, S. 33]), напоминая читателю о различии между begreifen «понимать», а так­же «ощупывать, охватывать» и zugreifen «хватать, брать, вмешиваться». В этом противопоставлении заложен глубокий смысл, так как при этом обращается внимание на то, что каждому акту понимания предшествует акт «вмешательства», то есть духовного освоения фрагмента мира. Вводя термин Zugriff, Вайсгербер попутно решает и еще одну важную задачу: он показывает, что характер концептуализации, то есть образования новых понятий, во многом зависит от способов лексической кодировки в дан­ном языке. Каждый конкретный язык предопределяет способ мышления и принципы своего собственного описания.

Эти терминологические противопоставления, разумеется, образуют лишь небольшой фрагмент концептуальной системы Вайсгербера. Одна­ко проведенный анализ показывает, что адекватный перевод термино­логии оригинальных авторских теоретических концепций предполагает изучение авторской терминосистемы в семиозисе и учете важнейших парадигматических связей каждого слова.

* * *

В науке о переводе обсуждается также ряд других проблем. Напри­мер, постулат о примате макростратегий перевода, то есть ориентация на заложенную в тексте информацию как на целое, а не на отдель­ные составляющие текста [Бархударов 1975, с. 17; Honig 1995, р. 59-60]. В этом же ряду упоминается необходимость учета запросов и интересов пользователя, его знаний о мире, привлечение культурно-исторических факторов и т. п. Эти вопросы не обсуждаются здесь как в силу того, что они зачастую выходят за рамки собственно лингвистики, так и потому, что наша цель — обрисовать теорию перевода как область приложения лингвистических знаний, а не как специфическую профессиональную деятельность и часть культурной традиции общества.

 

 

 

 

 

 

 

 

содержание   ..  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  ..